В селе на Дыйканбека никто не обратил внимания, все уже сидели по домам да по дворам, где жарко пылали очаги. В окнах дома Шорука виднелся свет, и если бы не это, можно бы подумать, что хозяева уехали, так пусто и тихо было во дворе. Дворовый пес тявкнул на Дыйканбека, но тут же снова уронил сонную голову на лапы. Дыйканбек вошел в комнату. Свет горел слабо. Шорук лежал, опершись локтем на подушку, и только чуть повернул голову в сторону вошедшего. На приветствие отвечал еле слышно, с места не поднялся.
Подняла голову старуха, которая сидела и трепала шерсть.
— Кто это? — спросила она, но тут же узнала Дыйканбека, проворно поднялась, обняла его и прослезилась.
— Старик, да ты глянь, кто к нам пришел! Это же Дыйканбек! Не узнаешь, что ли? Ну подымись-ка, посмотри!
Она взяла Шорука под локоть, помогла приподняться. Дыйканбек наклонился, подал старику руку, тот некрепко пожал ее и произнес голосом слабым и хриплым:
— Приехал все-таки, а?
У старика сильно отросли его редкие усы и борода; резче обозначились морщины на худом лице. Дыйканбек горестно удивлялся тому, каким вялым и безжизненным стало тело Шорука, еще недавно полного сил и энергии.
Марка-апа отложила шерсть и принялась хлопотать по хозяйству, негромко и не совсем вразумительно жалуясь на невзгоды житейские, в особенности на болезнь Шорука, который, к ее великому огорчению, лечиться не хотел: «Доктор ходит, ходит, а не лучше старику ничуть, только хуже да хуже. В больницу, говорит, надо, а наш не соглашается…»
Шорук лежал молча, словно все слова были давным-давно переговорены. Молчал и Дыйканбек. Так прошло некоторое время. Старик, должно быть, перебирал что-то в своей памяти, думал, думал… Глядя на него, начал и Дыйканбек вспоминать свое; потом с огорчением заметил, что дом, в котором они были так счастливы с Аруке, утратил вид прежнего благополучия, пришел в упадок. Вдруг Шорук, который вроде бы и забыл о присутствии Дыйканбека, заговорил:
— Сынок, ты тогда нарисовал с меня портрет. Цел он? Привез бы его сюда, а? Привези, как будет время посвободней. Я к тебе по-прежнему всей душой, только, видишь, заболел. Измучила меня болезнь. Пора поправляться. Как выздоровею, опять начну выращивать дыни. Ты постарайся приехать в гости к тому времени, как они поспеют. Будешь рисовать, поживешь со мной, пока уберем урожай. Я, знаешь, нашел семена поздних сахарных дынь. Большие, прямо как тыквы, но сладкие, слаще нет. Лежат до зимы, ничего им не делается. Да, Дыйканбек, сынок, мы с тобой из одного теста, любим свое дело больше всего на свете…
— Отец, я ведь художество бросил. Работаю теперь учителем в Токмаке. И за кисти никогда больше не возьмусь.
Шорук всполошился:
— Ты что? Что ты болтаешь, чудак? Разве так можно? Твое призвание, сын мой, бессмертное и святое. Не всякому человеку оно доступно, потому и относятся к нему с таким уважением. Нет, сынок, я тебя прошу не бросать художество. Святой Хызр наградил тебя талантом. Ты должен это понимать и ценить. Ни в коем случае не бросай свое дело. А я-то как буду рад, если ты еще раз приедешь ко мне, когда поспеют дыни! Больше мне ничего не надо.
Они снова замолчали. Дыйканбек сидел, смотрел на Шорука и ясно видел, что старику уже не поправиться, что не придется ему никого угощать дынями. Марка-апа подала еду, но Дыйканбеку кусок не лез в горло. Чтобы не обижать стариков, он ел через силу. Об Аруке никто не сказал ни слова. Шорук все понимал своим отзывчивым сердцем. Он жалел единственную дочь, но Дыйканбека тревожить не хотел. Когда они прощались, Дыйканбек заметил, как по морщинистой щеке старика скатилась слеза.