Дыйканбек не помнил, как дошел до леса. Прижавшись лицом к стволу березы, он плакал, не стыдясь и не удерживая слез. Плакал долго и о том, что потерял Айну, и о сестре, и об Аруке. Там, на людях, когда хоронили сестру, он плакать не мог…
Потом он быстро, словно от скорости что-то зависело, шел по узкой твердой тропинке к дому Балтабая. Он и сам не знал, зачем идет туда, не думал о том, что скажет, если встретит их вдвоем — Балтабая и Айну. Запыхавшийся, усталый, он замедлил шаги почти у самого дома. Войти не решился и остановился у широкого, чисто вымытого окна без занавески. Через окно хорошо была видна комната. На большом круглом столе накрыт был ужин. Балтабай сидел спиной к окну. Маленький Бакыт устроился у Айны на коленях. Она, одной рукой придерживая мальчика, другой взяла чайник и налила в пиалу чай; осторожно поставила чайник на стол и протянула пиалу Балтабаю. Он бережно принял эту пиалу и что-то сказал Айне, а она в ответ улыбнулась. Чистой и счастливой улыбкой. И, глядя на них, завидуя им, Дыйканбек вдруг понял, что все хорошо для Айны. Она и в самом деле нашла свое счастье так же, как и Балтабай.
Тихой и звездной ночью он возвращался домой. На северо-западе от Токмака, там, где начиналась казахская степь, полыхнула зарница. Дыйканбек остановился, ему показалось, что этот мгновенный всполох словно подхватил и унес с собой его боль и тоску. Он глубоко вздохнул и почти физически ощутил тепло в груди, ощутил ту освобожденность, которая помогает видеть мир молодым и новым. С тем же чувством радостной освобожденности он подумал, что напишет свои картины, иначе не может быть; вспомнился ему вдруг запах масляных красок, такой знакомый, возбуждающе приятный, когда хорошо идет работа.
Завтра же надо уезжать из Токмака, пришла пора догнать свое искусство — сложное и мучительное дело всей жизни. Он подумал об Аруке и, решительно шагая к дому, мысленно обращался к ней со словами любви и прощания.
Любимая, я верю, что ты еще будешь счастлива, я верю в это, хочу верить. К тебе стремились многие, потому что красота влечет к себе, но только я никогда тебя не забуду, только я навсегда сохраню тебя в памяти сердца. Прошу тебя, остерегайся ложных чувств и ложных заверений. Будь терпеливой, любимая, будь строгой… Никто не будет любить тебя так, как я. Мне больно думать, что чья-то рука может коснуться тебя с нечистым чувством. Береги себя, береги свое достоинство, не склоняйся ни перед кем. И помни, нет хуже человека, чем тот, кто унижает женщину, унижает ее любовь. Не позволяй им приближаться к тебе, чтобы не страдать потом. Помни об этом, любимая, и будь терпеливой и строгой…
Миновали два трудных года в жизни Дыйканбека, ушли в прошлое, оставив глубокий след в настоящем. Но его влекло будущее — звало к себе, волновало и наполняло душу надеждами.
ПОСЛЕ ЛИВНЯ
Повесть
С шумом хлынул проливной дождь. Седоволосый мужчина с девочкой лет шести на руках, переходя улицу, споткнулся раз, другой, потом бросился наперерез идущей машине и едва успел проскочить перед ней. Шофер резко затормозил, высунулся из окна кабины, заругался на неосторожного пешехода, но тот будто и не слыхал. В ту же минуту в небе вспыхнуло ослепительное ветвистое дерево огромной молнии, оглушительно ударил гром. Девочка съежилась на руках у отца, спрятала голову у него на груди. Дождь припустил еще сильнее, арыки были через край полны мутно-желтой водой. Мужчина с девочкой, напропалую шлепая по глубоким лужам, вбежал, тяжело дыша, во двор многоэтажного дома, поднялся по лестнице на второй этаж и поспешно отпер дверь квартиры. Он вымок до нитки, но, не обращая внимания на то, что вода с его одежды стекает на пол, развернул и бросил в сторону плащ, которым была укутана девочка. Она не промокла. Обрадованный этим, отец принялся растирать ее озябшие руки и ноги, потом уложил девочку на диван и укрыл теплым верблюжьим одеялом. Только после этого он отошел к порогу и снял с себя мокрую одежду. Пошел в другую комнату и скоро вернулся в теплой сухой пижаме. Получше укутал девочку одеялом, поцеловал в лоб.
— Ты лежи и не шевелись. Я сейчас принесу тебе поесть горяченького, ладно, малышка?
И ушел на кухню.
Немного погодя он принес чашку горячего чая и очищенное крутое яйцо. Присел на корточки перед задремавшей девочкой и начал ласково уговаривать:
— Да ты уснула, Айсулу! Проснись, маленькая! Ну подыми головку, выпей чаю.
Он приподнял, усадил девочку и принялся кормить ее яйцом и поить горячим чаем — осторожно, понемножку, чтобы она не обожглась. Когда она поела, он снова уложил ее на подушку, поцеловал одну, потом другую босую ножонку.