Композиция полотна четкая, ясная, обобщенная. Крупным планом написаны груженная дынями арба, старик-бахчевник и его дочка. Груда спелых сетчатых дынь сладким духом своим привлекла к себе целое облако темно-красных бабочек, только недавно поднявшихся с росистой травы.
Дыйканбеку думалось, что картина его должна согреть сердце зрителя. Сколько времени вынашивал он свой замысел, а когда принялся за работу — душу вкладывал в каждый тщательно продуманный мазок. И сколько раз ему во время работы чудилось, будто смотрит на его старания чей-то придирчивый, недовольный глаз и не одобряет сделанного. Случалось, творческая энергия покидала его, все написанное представлялось попросту мазней неудачника, на которую уходят все силы, духовные и физические. Но проходило время, и возвращалась прежняя одержимость, разгорался огонь в сердце, и снова работалось легко и вдохновенно.
Он не ожидал, что радость завершения работы будет такой полной и неудержимой. Он стоял посреди комнаты и прислушивался к каждому звуку, доносившемуся извне: вдруг кто-нибудь придет к нему, разделит его радость, ему это так необходимо!
Однако никто не приходил, и даже телефон молчал. Тогда Дыйканбек, не думая о том, что время уже позднее, ночное, сам позвонил своему лучшему другу Аргыну Чалкалмакову. В трубке прозвучал усталый голос жены Аргына. Узнав Дыйканбека, Атыргуль тут же сменила тон на приветливый и даже игривый:
— Ах, это вы, Дыйканбек! А я уже спать улеглась. Мы, простые смертные, не чета вам, создателям прекрасного. Вы не отличаете день от ночи, творите, творите… Вот и ваш дорогой друг уже третий день никого к себе не впускает, работает. Я терплю, стараюсь не мешать ему, только бы вышло что-нибудь путное.
— Да я просто так, — буркнул в отпет Дыйканбек: его коробило от фальшивого пафоса Атыргуль.
А она продолжала, даже не заметив его слов.
— Не велел никого к себе пускать а просил не звать его к телефону. Ты ведь его знаешь, в такое время только сунься к нему, отругает ни за что, ни про что. Так что не могу позвать к телефону твоего друга. И не приходи к нам, прошу тебя. Ведь уже двенадцатый час, дорогой мой. Знаешь, мне кажется, что он трудится над какой-то большой картиной. Пожелаем ему успеха, чтобы только не сглазить. Так что ты уж не обижайся, хорошо?
Атыргуль рассмеялась, но трубку не положила и начала расспрашивать Дыйканбека, по-видимому, полагая, что позвонил он не случайно:
— А вообще с какой стати ты вздумал звонить так поздно? Или скучаешь один без Калемкан? Пишет она? И куда она запропастилась? Ты, кажется, говорил, что она в Москве или под Москвой где-то?
Она умолкла, ожидая ответа.
Дыйканбек не удержался и невпопад поделился своей радостью:
— Атыргуль, вы можете поздравить меня. Нынче ночью мне положено сидеть и пить коньяк. Кончил новую картину. Потому и позвонил вам.
Сказав это, он тут же выругал себя: ну зачем, зачем он открылся ей?
Атыргуль ответила не сразу. В трубке несколько секунд слышно было только ее дыхание. Потом она заговорила:
— Ну и ну, вот так хитрец! Работаешь, стало быть, не покладая рук? Мало тебе славы и денег? Пожалел бы себя… — Она деланно рассмеялась. — Ладно, не сердись. Ты молодец! Поздравляю от всего сердца. Я давно чувствовала, что ты трудишься над чем-то серьезным, стал такой неразговорчивый, задумчивый. Настоящий мужчина — целеустремленный, волевой, упорный. Поделился бы этими качествами со своим другом. Он весь исхудал, согнулся, а ощутимых результатов пока не видно… Ну хорошо, мы тебя еще поздравим по-настоящему, а теперь ложись спать с легким сердцем. Да, прости, чуть не забыла! Ты ведь знаешь мою лучшую подругу, я не хочу по телефону называть имя. Сам сообразишь. Так вот, она все время спрашивает о тебе. Наверное, не без причины… Ну ладно, хватит болтать, спокойной тебе ночи, Дыйканбек.