Дыйканбек услыхал глубокий вздох, а потом снова все тот же кокетливый, деланный смешок.
Длилась прохладная осенняя ночь, а Дыйканбек все не мог успокоиться и лечь. Он знал, что не уснет, и вышел на бульвар, ярко освещенный, но уже опустевший Дыйканбек постоял немного. Было тихо, так тихо, что легкий шорох срывавшихся с ветвей сухих осенних листьев слышался очень ясно. Дыйканбек пошел на восток, в ту сторону, где целые улицы застроены частными домиками. Он шел не спеша и так погрузился в свои мысли, что даже вздрогнул, увидав перед собой знакомые зеленые ворота. Он не стал поворачивать назад, а заглянул во двор через ограду, аккуратно сложенную из обожженного кирпича. Увидел, что в окне сарая горит свет, и легонько толкнул калитку. Дворовый пес, дремавший у ворот, приподнялся было, но узнал Дыйканбека и снова лег на землю.
Аргын, увидев друга, которого никак не ждал к себе среди ночи, вначале даже испугался. Потом по его лицу прошла тень неудовольствия, но он тут же справился с собой и заговорил, улыбаясь чуть насмешливо:
— Ну что ты за беспокойная душа! Хоть бы предупредил, что явишься! Ладно, аллах с тобой, садись, если пришел…
И он подвинул Дыйканбеку скрипучую деревянную табуретку, смахнув с нее пыль.
Дыйканбек только теперь почувствовал неуместность своего прихода и начал с извинения:
— Ты прости меня, дружище. Я уверен, что ты поймешь меня и извинишь. Мне хотелось поделиться с тобой моей радостью. Кончил я своего бахчевника. Собственно, готов он уже несколько дней, но только нынче я поверил в это… Ну не сердись, пожалуйста. Я такой счастливый, даже хвастаться мне не стыдно не только перед тобой, а хоть перед целым светом. Поздравь меня и порадуйся вместе со мной, Аргын.
Аргын привстал и слегка пожал Дыйканбеку руку.
— Прекрасно… — сказал он, но в голосе звучала то ли обида, то ли горечь. — Прекрасно, что еще можно сказать в таком случае! Очень хорошо, что закончил работу. Продолжай в том же духе. В наше время создать что-нибудь гениальное очень трудно. Все критерии перевернуты, вернее, вывернуты наизнанку, и каждый мнит себя гением, исполином. Просто не понимаю… — Аргын хотел было продолжать, но оборвал себя.
Друзья помолчали.
Аргын о чем-то думал, скрестив руки и потирая ладонями плечи. Сощурил глаза и глядел куда-то в потолок, закинув голову. Густые и длинные черные волосы лежали на спине.
Кисти рук у Аргына почти несоразмерно крупные, пальцы длинные и красивые, он любит держать их на виду, зная, что смотреть на них людям приятно. Он вообще склонен покрасоваться, следит за своей наружностью, бреется очень тщательно и похож скорее на оперного артиста, чем на художника. На лице всегда написана легкая усталость. Даже во время работы он следит за тем, чтобы не пачкать руки красками; бывает, что, отложив кисти, моет руки, а потом снова работает. Некоторая женственность его сразу бросалась в глаза и многим казалась искусственной. Была у него еще одна особенная черта, находившаяся в прямом противоречии с его подчеркнутым внешним артистизмом: выступая на собрании или на обсуждении, он весь подавался вперед, расправлял плечи и грудь, делал руками широкие, плавные, почти величественные жесты, словно хотел походить на древнеримских ораторов. Его манера держать себя, быть может, сыграла свою роль в том, что Аргына считали человеком глубоким, одержимым серьезными замыслами. Он явно дорожил таким мнением о себе и к тому же старался выглядеть положительной личностью, человеком, которого уважают в семье и ценят в коллективе. Дыйканбек долгое время считал его именно таким. Держался Аргын с подчеркнутым достоинством, далеко не со всяким вступал в разговоры, а кое-кого мог даже и не заметить, не ответить на приветствие. С людьми, которых удостаивал общения, говорил веско, как бы подбирая наиболее подходящие, полные глубокого смысла слова — неоценимый дар своей души.
Дыйканбек как-то не очень замечал эти черты в поведении друга, да и вроде бы некогда было разбираться в них. Собственно говоря, так поступают многие — не стараются разобраться в поведении ближнего, пока оно их самих не заденет.
Равнодушный, отчужденный тон Аргына остудил душевный жар Дыйканбека. Чувствуя себя пристыженным, как человек, вернувшийся из мира грез к реальной действительности, он обвел взглядом сарай Аргына. То, что он увидел, неприятно удивило его. Дыйканбек часто бывал в доме у приятеля, но в сарай заходить не приходилось раньше никогда. На дверях его всегда висел большой замок.