Пол в сарае был не настлан. Со стропил свешивались гирлянды жирной копоти, пахло гнилой сыростью; к этому запаху примешивалась сильная вонь разведенной керосином краски. У Дыйканбека, попавшего сюда со свежего воздуха, заболела голова. На вбитых в стены железных костылях висели драные и грязные фуфайки, пиджаки, штаны; по углам кучи старых мешков, стоптанной обуви, еще какая-то рвань, бутылки, ведра без дна, помятый чайник без ручки. Все это напомнило Дыйканбеку лавку старьевщика, в которую он однажды мальчишкой зашел у себя в Токмаке. Но в сарае было и еще нечто, куда больше поразившее его, чем старый хлам и мусор. По стенам расставлены были скульптурные портреты совершенно незнакомых ему людей, выполненные в граните, в мраморе… Подальше, на другом конце сарая, куда свет доходил слабо, громоздились необработанные глыбы серого и красного гранита. Разглядел он и разные инструменты для резки, обточки, полировки камня. Некоторые скульптуры имели вид какой-то неопределенный — то ли не удались, то ли были еще не закончены.
Аргын встал, поднял с земли старые перчатки, потом вдруг отбросил их в сторону, подошел к Дыйканбеку и присел на чурбак рядом с ним. Сейчас Аргын не выглядел ни подтянутым, ни щеголеватым, как обычно. Лицо серое от усталости, одет в какую-то грязную, мешковатую робу. Медленно снял очки и вытер глаза несвежим носовым платком. Дыйканбек начал расспрашивать его, не скрывая удивления:
— Слушай, старик, откуда все это? Мы не знали, что ты владеешь таким искусством… Желаю тебе успеха, конечно, но, в общем, странно…
Аргын слушал насупившись.
— Видишь ли… — он замялся. — Ну, словом, знаешь поговорку — лучше делай вид, что работаешь, чем совсем ничего не делать… Работа не пропадет, может, кому и пригодится.
— Да я и спрашиваю про это. Мы тебя всегда за живописца держали, с каких пор ты скульптором заделался? И что за разговор — не пропадет, кому-то пригодится! Если ты всерьез занялся скульптурой, почему не даешь работы на выставку? До сих пор никто о них не знает, как же так? Даже я впервые вижу.
В голосе его звучала ирония, и Аргын это почувствовал. Усмехнулся:
— Видишь ли, в искусстве и мы не совсем дети. Хоть и не столичное, как у тебя, но все же высшее образование имеется. Институт кончали, друг мой… Знаем, что наши присяжные живописцы занимались скульптурой и даже премии получали. Бывало и другое — живописец на какое-то время становился графиком. Запретов на жанры для художника нет. Я тоже профессионал как-никак.
Отповедь была резкой, но Дыйканбек понял, что сам ударил по больному месту, и заговорил примирительно:
— Не пыли зря, Аргын, ты же знаешь, что я не хотел обидеть тебя. Готов взять свои слова назад, если хочешь. Я тоже живописец, как ты, как многие… В поисках самого себя обращался и к графике, и к монументальному жанру. Знаю, что так поступали художники во все времена. Я не оспариваю твое право заниматься скульптурой, я просто считаю, что работа, скрытая от людей, от зрителей, не живет. Ее достоинства и недостатки становятся очевидны лишь тогда, когда ее видят и судят люди. Художник не должен бояться критики. Зачем же ты прячешь свои работы? Скульпторов у нас очень мало, даже насущные большие заказы не выполняются. Почему бы тебе не взять заказ через худфонд? Почему ты работаешь по ночам, как… — он запнулся, опасаясь снова обидеть Аргына, но потом все же закончил: — Ну да, как вор? И откуда ты взял столько гранита?
— Ай, друг, ну неужели я не понимаю того, о чем ты толкуешь? Все верно, все справедливо! — Аргын смягчился и говорил немного виновато. — Ты мой самый близкий друг, от тебя незачем таиться. За последние несколько лет я ничего хорошего не написал, ты сам со мной разговаривал об этом не раз. Ни в одной выставке я не участвовал! И по правде сказать, крепко увяз во всем этом, — он коротким, резким жестом показал на гранитные и мраморные изваяния. — Это, конечно, не подлинное искусство. Надгробные памятники. Наши предки не ставили на могилах никаких изваяний, ты их нигде в Киргизии не встретишь. То есть раньше их нигде не было. Теперь многое изменилось, люди живут по-другому, по другим обычаям, и близких своих хоронят по-другому, стараются увековечить их память. От заказчиков нет отбоя. И все хотят одного — поскорей. Делаешь по фотографии, получается более или менее похоже. Заказчикам только этого и надо, платят хорошо, тысячи можно зарабатывать. И никто тебе не тычет пальцем: «Образа нет. Много недостатков, необходимо их исправить…» Ни тебе худсовета, ни комиссий. Гоню один памятник за другим, и все дела. Зачем же я стану морочить себе голову и обращаться в худфонд? И то понять надо, что дом, семья требуют денег. Подрастают дети. Вот и все мои тайны, друг.