— Да, это хорошо, — откликнулась Нина и вздохнула. — Моей маме надо было бы его пить, может, она выздоровела бы. Она умерла от туберкулеза. Мама была врачом и работала в тубдиспансере. А папа был на войне. Мама все старалась получше накормить нас с сестрой, а сама почти ничего не ела, во всем себе отказывала. В сорок пятом умерла, ей всего тридцать пять лет было. Папа вернулся с фронта, а мы одни, мамы уже нет. Я старшая, сестренка в этом году кончает десятый класс. Папа так и не женился во второй раз. Он нас очень любил и хотел, чтобы мы выросли здоровыми. Дачу, на которую мы идем сейчас, он для нас выстроил. Только она холодная… Мы с сестрой еще каждый год в Крым ездили и выросли в самом деле очень здоровыми. — Нина помолчала. — Я мечтаю стать оперной артисткой, но в первый год после школы не прошла в консерваторию.
Дыйканбеку хотелось ее утешить, он сказал, переходя на «ты»:
— Пройдешь, обязательно пройдешь, Нина!
Нина снова рассмеялась.
— А ты что за цыган-угадчик? Ты меня даже не видел толком, разговариваешь первый раз в жизни. Туда попасть очень трудно, конкурс большой. Но я в этом году снова попробую. Я занималась в школьном кружке, мой голос все хвалили. Вот сестра окончит десятилетку и хочет работать, чтобы я могла учиться. Она у меня очень отзывчивая и умная. А в прошлом году я вообще поступать не могла, условий не было. Обеим нам учиться невозможно, на одну отцовскую пенсию не проживешь. Я и пошла на работу.
— Твой отец на пенсии?
— Он умер. Уже третий год пошел, как умер. На фронте заработал ревматизм, сердце не справлялось. Он был профессором Политехнического института, — голос у девушки дрогнул.
Дыйканбек больше ни о чем не спрашивал, молчала и Нина. Они шли и шли по тропинке, которая к ночи не замерзла. Теплый ветер шумел среди голых весенних ветвей.
— Ну вот и лес кончается, до нашей дачи теперь недалеко, — сказала Нина. — Не устал? А то отдохни, давай мне сумку, я понесу.
— Она нетяжелая. И вообще, что за разговор? — возразил Дыйканбек, которому, однако, сумка эта порядком оттянула руку. Он все удивлялся по дороге про себя: чего это девушка наложила туда, кирпичей, что ли? И как она сама такую тяжесть тащила?
— Нет, она очень тяжелая. Я из-за этого и на электричку опоздала. Перестаралась, нагрузила чересчур. Там картошка, банка варенья да еще банка соленых грибов. Ты, наверное, здорово проголодался, студент… Сейчас придем, нажарю картошки. Сказать по правде, я немножко побаивалась со станции одна возвращаться. Дачи сейчас пустые, никого кругом, только старик сторож живет в поселке. Но он от нас далеко живет. Ну все, можно сказать, пришли.
Общительный характер девушки сразу понравился Дыйканбеку. Они теперь шли по дороге через поле, вдали темнел ряд небольших домиков. Ветер усилился, но небо было звездное, ясное. «Звезды всюду похожи», — почему-то подумалось Дыйканбеку и показалось, что с Ниной они давно уже знакомы.
Спать они долго не ложились. Нина чистила картошку, Дыйканбек принес из сарая сухие дрова и разводил огонь в плите. Дача зимой не отапливалась, было очень холодно, но, разогревшись дорогой, они не чувствовали этого. Скоро разгорелась печка, в доме потеплело, стало уютно. Нина поставила картошку жариться на плиту, вдвоем они сходили за водой к колодцу. Время от времени помешивая картошку на сковороде, Нина напевала, потом увлеклась, запела в полный голос. Сначала русские народные песни, романсы, а там и оперные арии. Голос у нее был сильный, но необработанный, профессионально не поставленный. Она старалась подражать манере известных певиц. Дыйканбек слушал, не сводя с нее глаз. Он редко бывал в опере, а исполнение оперных арий по радио казалось ему каким-то неживым, искусственным. И теперь на него производил сильное впечатление теплый, живой и красивый девичий голос. Нину нельзя было назвать красивой — этакая крепенькая, коренастенькая девчоночка. Дыйканбек не мог знать, что в будущем она очень похорошеет, приобретет женское изящество. Отбросив с груди на спину густую темно-русую косу, она пела так, словно от Дыйканбека зависела ее будущая судьба; темные глаза с длинными ресницами смотрели на него открыто и ясно, лицо так и сияло. Но вот она оборвала пение, схватила чапельником с плиты дымящуюся сковороду и поставила ее на середину стола.
— Голодному не до песен! В первую очередь позаботиться о еде, а уж потом придет время любить да песенки петь — так мой отец говорил. Давай, Дыйканбек, бери картошку. Завтра нам вставать ни свет ни заря.