— За консерваторию, Нина, за твое будущее! За то, чтобы ты стала знаменитой артисткой! Ну давай чокнемся.
Дыйканбеку неизгладимо врезался в память тот вечер, наверное, потому, что и ему и Нине в эти часы, когда они сидели рядом на сене, наполовину зарывшись в его душистую глубину, будущее представлялось таким ясным, определенным, безмятежным…
— Я прочла воспоминания одной актрисы, — говорила Нина. — Она считала, что слава артиста все равно что дым. Умер артист, и с ним умерла его слава. Разлетелась как дым. Не хочу заниматься глубоким изучением этой проблемы. Может быть, артистка и права. Хочу только сказать, что у писателей, композиторов, художников все по-другому. Их жизнь сохраняется и продолжается в том, что они создают. И я от души желаю тебе, Дыйканбек, чтобы ты стал большим художником, чтобы твои картины выдержали испытание временем. Я в тебя верю. Верю, что через пять лет, не позже, откроется в Москве персональная выставка Дыйканбека Абдиева. Давай выпьем теперь за твое будущее.
Они чокнулись снова. Дыйканбек выпил вино и покачал головой.
— За добрые пожелания спасибо, только надо сделать поправку — не через пять, а через пятнадцать лет назначить мою выставку. Только к тому времени и может выйти из меня настоящий художник, если вообще выйдет. А у тебя, Нина, дело другое! К артистам слава приходит гораздо раньше. Жизнь у них бурная, напряженная. И знаешь, по-моему, актриса, о воспоминаниях которой ты говоришь, ошибается. То есть я не то хочу сказать… В наше время все это изменилось. Есть радио, кино, телевидение, благодаря им можно сберечь на века то, что создано артистами. Так что не бойся улетучиться как дым. Лет через восемь на спектакли с твоим участием билет не достанешь. А какие аплодисменты в зале, сколько поклонников, собирателей автографов и тому подобного… Даже во сне будешь видеть молодых красавцев с букетами. Меня ты к тому времени выбросишь из головы, узнавать не захочешь…
Нина стукнула его по спине.
— Хватит тебе, фантазер несчастный! Не зря я тебя в первый раз тогда, на станции, цыганом назвала. Ты, наверно, и правда цыганам сродни, все гадаешь о будущем!
— Погоди, не перебивай, дай расскажу дальше… Ну потом настанет день, когда тебе дадут звание народной артистки. Указ напечатают в газете, а несчастный Абдиев прочтет его и на радостях выпьет коньячку. Позвонит после спектакля тебе домой: «Нина Викторовна, поздравляю с высоким званием!» — «Спасибо, а кто это говорит?» — «Вы меня, как видно, забыли, Нина Викторовна, я тот самый цыган, который вам гадал когда-то. Вот сижу один и пью за ваш успех». Ну а ты и вправду уже забыла и отвечаешь сердито: «Что за шутки, у меня знакомых цыган нет!» И повесишь трубку.
Горящими от смеха и радостного возбуждения глазами Нина смотрела Дыйканбеку в лицо.
— Давай это будет наш пароль, а? «Цыган, который вам гадал когда-то…» Нет, правда! Ты тогда позвонишь мне и повторишь эти слова, ладно? Ну, согласен? Не забудь, позвони обязательно!
Улыбаясь ее непосредственности, ее почти детской вере в его слова, Дыйканбек обещал:
— Позвоню, честное слово! А ты хорошенько запомни, что я тебе сказал, договорились?
И он ласково погладил ее по голове. Нина прижалась к нему плечом, посидела молча, потом вдруг поежилась.
— А холодно уже! Я замерзла, Дыйканбек, пошли домой!
Уже почти совсем стемнело, было и в самом деле прохладно. Они спустились на землю, отряхнулись. Нина потянула Дыйканбека за рукав.
— Ты бы хоть поцеловал меня! У меня сегодня, можно сказать, день рождения.
Он привлек ее к себе и коснулся губами ее губ, потом поцеловал в глаза. Нина отстранилась.
— Ну зачем, Дыйканбек? Девушек в глаза не целуют, это нехорошая примета, разве не знаешь?
— Не знаю. По-нашему это к добру, — засмеялся Дыйканбек. — Считается, что это братский поцелуй.
— Ладно, тогда мы будем считать по-вашему. А по-нашему такой поцелуй приносит девушке несчастье в замужестве… А ну его, болтаем всякую чепуху, как суеверные старухи!
Нина взяла Дыйканбека под руку, и они пошли к дому. Спать не ложились еще долго — сидели, разговаривали…
Через год Нина поступила в консерваторию. Дыйканбек, окончив институт, уехал в Киргизию, и связь между ними как-то сразу оборвалась.
Назавтра после обеда в мастерскую к Дыйканбеку неожиданно пришли Аргын и Атыргуль. Дыйканбек к этому времени только-только вернулся из Союза художников. Приход Чалкалмаковых был ему неприятен. Вообще у него сегодня было совсем иное настроение, чем вчера. Ни с кем не хотелось разговаривать, и, придя в мастерскую, он с неприятным сожалением вспоминал, что, встретив по дороге приятеля, поздоровался с ним сухо, почти невежливо… Когда вошла Атыргуль, Дыйканбек встал. Женщина поставила на пол хозяйственную сумку и вся просияла приветливостью.