— Твой друг с самого утра не дает мне покоя. Уверяет, что ты создал новый шедевр. Ну вот мы и явились поздравить тебя. Аргын хотел первым увидеть твою картину, раньше всех. Приказал мне купить самый лучший коньяк, а сам отправился на базар за цыплятами. Ты же знаешь, базар — это его специальность, тут он непревзойден. Собрались наконец к тебе, а тебя нет ни дома, ни в конторе.
Она громко рассмеялась, и, как всегда, Дыйканбеку ее смех показался неискренним, деланным. Атыргуль быстрыми шажками коротких и толстых ног забегала по мастерской; ее пышный бюст подпрыгивал при каждом шаге. Но вот она остановилась возле портрета, на который Дыйканбек так долго смотрел ночью и забыл убрать.
— Дыйканбек, кто это? Ты об этой картине говорил ночью по телефону? Какая шея — прямо лебедь белая! И вообще хороша, очень хороша! Какое декольте, подумать только! Женщина на вид неглупая и гордая. Попадись к ней в сети, не вырвешься. Но где же я ее видела?
Атыргуль взялась рукой за лоб, вспоминая. Досадуя на свою оплошность (ну как можно было оставить здесь портрет, хоть бы занавесил тогда!), Дыйканбек подошел к ней и попытался отвлечь.
— Акиш, не смотри на неоконченную работу. Я только что начал этот портрет переделывать, в нем много всяких огрехов. Закончил я вчера совсем другую вещь. Вон видишь, стоит у стены?
И Дыйканбек, взяв женщину за локоть, хотел увести ее поближе к «Бахчевнику». Атыргуль, однако, уходить от портрета не хотела.
— Никак не могу вспомнить, где я видела эту красавицу. Но видела, это уж точно. Ну и глаза у нее — в самую душу тебе смотрят. Я впервые вижу такой портрет. Ты никогда не говорил о нем, а видно, что писал с любовью. Я имею в виду — любил ту, которую изображал. Ну скажи, пожалуйста, кто она?
Дыйканбек молча унес портрет в дальний угол мастерской и хотел закрыть его куском ткани; Атыргуль отговаривала посмеиваясь:
— Дыйканбе-ек, зачем ты прячешь такую красоту в угол? Она освещала всю мастерскую. Золото останется золотом, куда его ни прячь. Ты бы лучше дал портрет на выставку, вот увидишь, все будут хвалить.
Аргын, войдя в мастерскую, не сказал ни слова. Он и теперь молчал и как-то странно притопывал ногами да поеживался, словно на улице замерз. Сидел на диване и озабоченно морщился, видом своим отчего-то напоминая пса на привязи. Его, видимо, совсем не занимала новая работа Дыйканбека. Атыргуль, которая стояла теперь уже перед «Бахчевником», обратила внимание на странное поведение мужа и позвала его:
— Да иди же сюда, Аргын, чего ты там сидишь как сирота?
Ее голос вроде бы испугал Аргына; вздрогнув, он повернул голову туда, где спиной к нему стояли перед картиной Атыргуль и Дыйканбек. Очнувшись от своего раздумья, встал и подошел к ним. На Атыргуль картина не произвела никакого впечатления, однако она вглядывалась в нее с видом знатока, наклоняла голову в одну, в другую сторону, отступала, будто бы отыскивая точку, с которой лучше всего смотреть на полотно.
Аргын снова ушел в себя. Он смотрел на картину пристально, а на лице написано было только то, что его привели сюда чуть ли не насильно и что он этим очень недоволен. О достоинствах картины он не думал да и не хотел их искать. Дыйканбеку тошно было смотреть на супругов, неприятно слушать лесть Атыргуль, и он принялся убирать на столе.
Атыргуль тем временем настраивала себя на разговор о картине (которая нисколько ей не нравилась), искала подходящие слова и достойную интонацию. Наконец она глубоко вздохнула, как человек, с трудом освобождающийся от захватывающего впечатления, залепетала, изображая волнение:
— Ты создал большую вещь… Чудо, просто чудо, Дыйканбек… Ну хорошо, давайте выпьем, — начала доставать и ставить на стол содержимое сумки.
Дыйканбеку не хотелось слушать неискренние похвалы. Он поднял рюмку и сказал:
— Очень вас прошу, не будем сейчас говорить о картине. Просто выпьем за чистосердечную дружбу, за человечность… И, пожалуйста, Аргын, не смотри с таким неодобрением на стол. Выпей!
Это была тоже одна из причуд или привычек Аргына: как бы ему ни хотелось есть или выпить, он делал вид, будто с трудом заставляет себя съесть кусок или пригубить вино. Ему нравилось, чтобы его упрашивали, уговаривали… Сейчас он явно старался разыграть перед женой роль трезвенника, которому даже запах коньяка претит. Дыйканбек понял это и то ли от злости на Аргына, то ли в пику Атыргуль пил и ел с подчеркнутым увлечением. Все трое замолчали, жевали мрачно и сосредоточенно, словно на поминках. Аргын мусолил куриную косточку, на которой и есть-то уже было нечего. Атыргуль сама наполнила рюмки и, стараясь, чтобы Дыйканбек не заметил, бросила на мужа угрожающий взгляд.