— Ты, дорогой, оставил бы голую кость да взял кусочек мяса, — сказала она ласково, но не без яду. — А то ты похож на тех деревенских мальчишек, которые, бывало, стеснялись есть досыта и оставались полуголодными. Такие обычаи давно в прошлом. На тебя смотреть неловко. Дыйканбек, ты своего друга знаешь лучше, чем я. Такой радостный день, а он сидит, словно воды в рот набрал. Он же за тебя готов душу отдать, дома говорит только о тебе и твоих успехах. Хвалит тебя повсюду. И сегодня сам затащил меня сюда. Пришел и молчит. Ну что за человек, я просто не знаю…
— Хватит, Акиш, не ругай меня, — открыл наконец рот Аргын. — Характер, он от бога, куда его денешь?
— Знаем мы твой характер! — не унималась Атыргуль. — Отлично знаем, что ты где надо и поговорить умеешь, и поругаться. Не притворяйся, пожалуйста! Я скоро поседею из-за твоих фокусов, что тебе ни говори, ты и слушать не хочешь, все по-своему! Но надо и меру знать! Ты у друга в доме, так чего насупился, что тебе невесело? Ладно, извини, Дыйканбек, не стоит больше об этом. Желаю счастья и здоровья тебе и Калемкан. Она, бедная, наверно, стосковалась по дому. Пишет?
— Неделю назад звонила, — отвечал Дыйканбек. — Вчера я написал ей письмо. У нее вроде все хорошо.
— Отлично, я рада за нее. Она такая хрупкая, худенькая. Я недавно видела ее во сне. Мне очень ее не хватает, скучно, но вы, мужчины, не понимаете, как женщины сочувствуют одна другой, потому что сами вы таких отношений не знаете. Давайте выпьем за Калемкан.
Все трое встали, чокнулись. Стало повеселее, даже Аргын оживился, подошел взглянуть на «Бахчевника». Атыргуль вдруг выскочила из-за стола, подбежала к портрету, который Дыйканбек унес в угол. Радость ее была столь бурной, что Дыйканбек тоже поднялся, спросил, в чем дело. Атыргуль, смеясь, погрозила ему пальцем, словно разоблачила его секрет.
— Ну, Дыйканбек, какой же ты! Я только сию минуту вспомнила. Это Нина Соколова, слава нашего оперного театра, знаменитая Нина Соколова! А я-то сижу и думаю, где я ее видела. Да она всем нашим джигитам головы вскружила. Ты давно с ней знаком? Вот не знала, что ты покорил ее! Какой молодец!
Дыйканбек покраснел.
— Ну и язычок у вас, Акиш! Наше дело такое, сегодня пишем актрису, завтра работницу, тут нечему удивляться и не над чем шутить. Над портретом я работаю третий год, и пока он мне не нравится. Потому и не даю на выставку. Надо работать еще.
Он достал платок и вытер вспотевший лоб. Получилось, что он оправдывался. Атыргуль почувствовала это и продолжала:
— Дыйканбек, я тебя ни в чем не обвиняю. Если бы все мужчины были такие, как ты… Все у тебя ладится, слава о тебе добрая. Если бы ты захотел, любимая женщина плясала бы под твою дудку. Знаешь поговорку — ешь, пока живот свеж… Веселись, развлекайся. Я своему муженьку твержу об этом, а он в ответ начинает уверять меня в своей преданности и честности. Ну? Что это за разговоры и можно ли им верить? Другое дело мы, бедные женщины. Мы все сердце отдаем своим мужьям. Меня, например, можно смело называть честной. Ты когда-нибудь обо мне слышал что-нибудь худое? И не услышишь, клянусь жизнью моих детей.
Аргын вышел на балкон и закурил. Тогда Дыйканбек прикрыл балконную дверь — чтобы дым не тянуло в комнату! — и подошел к Атыргуль. Подошел близко и заговорил тихо, почти шепотом:
— Акиш, женщина, которая верна своему мужу, редко говорит о своей честности. Потому что ей не в чем оправдываться, она об этом и не беспокоится ни во сне, ни наяву. Если муж и жена живут счастливо, им незачем клясться друг другу в преданности, честности и тому подобных вещах. Это и так ясно, без слов. Чтобы счастливо жить вместе, надо научиться не подавлять человека, с которым живешь. Широта, душевная щедрость… Кто не наделен этими свойствами, от того нет проку ни семье, ни обществу. Впрочем, я нынче что-то много говорю да еще и в назидательном тоне. Старею, значит.
Дыйканбек хотел выйти на балкон за Аргыном, однако Атыргуль удержала его.
— Он от коньяка делается сам не свой, воспаряет духом в небеса. Пускай еще побродит там по облакам, проветрится.
Она говорила, сердито сверкая глазами, румянец пятнами выступил на щеках. Потерла лицо ладонями.
— Мне ни капли нельзя пить, сразу краснею, горю вся. Ты, Дыйканбек, говоришь загадками, с тобой трудно. Пристыдил меня ни с того ни с сего.
Дыйканбек вовсе не имел такого намерения, говорил с ней без всякой задней мысли, но Атыргуль покраснела неспроста: она думала, Дыйканбек знает о ее встречах с другом студенческих лет, чернобровым джигитом, когда-то в нее сильно влюбленным.