У меня аж перехватывает дыхание. Какой ужас! Я не могу и представить себе, каково это – потерять всех своих близких родственников примерно в том возрасте, в котором я потеряла маму.
– Я не знала, что вы еще такая юная.
Она пожимает плечами:
– Я думаю, что если у человека трудная жизнь, то он выглядит старше своих лет.
– То есть, когда вы сюда приехали, вам было всего лишь шестнадцать? Вы совершили такое длинное путешествие сами?
– Да, хотя я ехала вместе со многими другими людьми. Мы все заплатили одному и тому же человеку.
– А вам не было страшно?
– Было, но не так сильно, как в Афганистане. Они ведь снова бы пришли, чтобы убить и меня. Потому что я и мои родственники жили не такой жизнью, какой они велели нам жить. Потому что мой отец с ними спорил.
– Тем не менее отправиться в такое долгое путешествие – это был с вашей стороны смелый поступок, – говорю я.
Она отхлебывает из своей чашки кофе.
– Это легко – быть смелой, если в противном случае тебя ждет смерть.
– А вам разрешат остаться здесь навсегда после того, как срок вашего разрешения истечет?
– Не знаю. Они будут принимать решение, когда мне исполнится семнадцать с половиной лет.
– Но вы не можете туда вернуться!
– Я это знаю. Но мне придется подождать и посмотреть, что они мне скажут.
Она допивает свой кофе. Мне вспоминается публикация Сейди, в которой она пишет, что Фарах поначалу ничего не сообщала полиции, потому что боялась. Теперь я понимаю – по крайней мере, в какой-то степени, – что это такое – бояться.
– Я надеюсь, они позволят тебе остаться.
– Спасибо, – говорит она. – Я тоже на это надеюсь.
Она подходит к раковине, чтобы вымыть свою чашку.
– Не надо, – говорю я, забирая у нее чашку. – Пожалуйста, дайте ее помою я. Это одно из тех немногих дел, которые я все еще могу делать сама.
– Спасибо, – говорит она, поворачиваясь, чтобы уйти, но потом снова поворачивается ко мне: – Детская комната для вашего ребенка – она такая красивая! Этому маленькому мальчику очень повезет.
Я улыбаюсь ей, зная при этом, что очень скоро она узнает о нашей семье всю правду.
Ли не очень-то рад этим курсам. Точнее говоря, совсем не рад. Я все еще хорошо помню, какую он состроил мину на прошлой неделе, когда взялся за подгузник, вымазанный в смеси дрожжевой пасты и арахисового масла. Меня, откровенно говоря, даже удивило, что он не встал и не вышел вон. Играть в мамочек и папочек – развлечение явно не для него. Я до сих пор удивляюсь тому, что он вообще согласился ходить на эти курсы. Я не знаю, что ему сказала Анджела и как она его убедила, но я абсолютно уверена, что он уже жалеет, что согласился.
Мы припарковываемся возле колледжа, в котором проходят занятия. Ли, выйдя из машины, хлопает дверцей и подходят к моей дверце. Рядом с нами останавливается еще один автомобиль. Когда Ли открывает мою дверцу, я вижу, как из того автомобиля появляется мужчина. Я узнаю его: он тоже ходит на эти курсы, – но я не могу вспомнить, как его зовут.
– Думаю, им следовало бы выделить пару специальных парковочных мест для беременных женщин, – шутит мужчина. – Странно, что у супермаркетов нет парковочных мест под названием «Мама и ее живот».
Ли ему улыбается, но, я думаю, только потому, что считает для себя необходимым быть вежливым. Вряд ли эти заявления кажутся ему смешными. Он помогает мне выйти из машины и затем захлопывает дверцу. Женщина из соседнего автомобиля, выкарабкиваясь из него, тихонько ворчит.
– Привет, Джесс, – говорит она. – Все труднее и труднее, правда?
– Да, – отвечаю я. – Все труднее и труднее.
Я не могу вспомнить ее имя. Кажется, ее зовут Рейчел. Или Шарлотта. По-моему, каждую вторую из женщин, посещающих эти курсы, зовут либо Рейчел, либо Шарлотта. Они, конечно же, все старше меня, причем большинство из них – лет на десять. И у всех у них, похоже, есть – в отличие от меня – какая-то своя карьера.
– Интересно, чем они займут нас сегодня вечером, – говорит женщина, когда мы идем все четверо к входу.
Ее спутник открывает и держит для нас дверь, и я, проходя мимо него, говорю ему «Спасибо!».
Как только мы оказываемся внутри, Ли берет меня за руку. Это как бы противоположность той ситуации, когда ты ребенок и когда ты быстренько высвобождаешь свою руку из руки мамы, завидев знакомых людей. Я не знаю, какое чувство мне при этом испытывать – радость или грусть.
– Должен признать, что вы намного лучше справились с подгузниками, чем я, – говорит спутник этой женщины Ли.
– Да, но когда нам придется иметь дело с настоящими подгузниками, они будут вымазаны не в дрожжевой пасте, правда? – говорит в ответ Ли.