Среда, 3 февраля 2016 года
Прошло довольно много времени, прежде чем я перестала плакать и стала морально готовиться к тому, чтобы увидеть папу. Я плеснула несколько раз в глаза холодной водой, а затем подняла голову вверх, глядя на потолок, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.
Когда я наконец-то спускаюсь на первый этаж, мне приходится остановиться, чтобы вновь взять себя в руки, прежде чем зайти на кухню. Часть меня хочет каким-то образом заколдовать папу, лишив его способности что-либо чувствовать, – в общем, сделать что угодно ради того, чтобы он так не страдал. Единственным малюсеньким утешением для меня стало то, что, что бы Сейди ни рассказала полиции, это не помешало меня похоронить. Я не думаю, что папа выдержал бы, если бы мои похороны пришлось отложить. По крайней мере, он увидел, что я упокоилась с миром, как бы трудно ему при этом ни было.
Я тихонько прокашливаюсь. Папа оборачивается и улыбается мне.
– Доброе утро, милая, – говорит он. – Ты сегодня рано.
– Да. Подумала, что позавтракаю с тобой сегодня, прежде чем принимать душ.
Его улыбка становится более широкой.
– Вот и прекрасно. Как насчет яичницы и гренок?
– Годится, – говорю я.
Он начинает суетиться. Он никогда не выглядит более счастливым, чем когда находится на кухне. Мама подолгу сидела здесь и смотрела на него аж до самой своей смерти. Она как-то сказала мне, что это улучшало ее самочувствие намного эффективнее, чем все когда-либо предлагавшиеся ей лекарства и курсы лечения.
– Я сегодня уеду раньше, – говорю я.
– Чтобы встретиться с Ли?
– Не совсем. Я пойду на собеседование в его компанию по поводу трудоустройства.
Папа прекращает суетиться так же резко, как и начал. Он убирает сковородку с огня и поворачивается ко мне:
– Ты мне об этом ничего не говорила.
– Я приняла решение лишь в понедельник.
Папа хмурится все сильнее и сильнее.
– Но я вообще-то думал, что тебе нравится работать в кинотеатре… Или не нравится?
– Нравится, в какой-то степени. Но мне очень трудно встречаться с Ли, ведь я почти все время работаю в вечернюю смену.
– Ничего страшного. Люди, знаешь ли, проходили вместе и через мировые войны. Если у него серьезные намерения относительно тебя, то это вовсе не будет проблемой.
– Да, это верно, но сейчас нет войны, и проблема все-таки есть.
Он пожимает плечами и качает головой. В подобных ситуациях в разговор обычно вмешивалась мама, сглаживая острые углы и успокаивая нас обоих. Я скучаю по ней в такие моменты еще сильнее.
– И что это за работа? – спрашивает папа, пытаясь говорить спокойным голосом.
– Секретарь на ресепшене. Это только на то время, пока штатный секретарь в декретном отпуске, но Ли абсолютно уверен, что та женщина на свое рабочее место из отпуска не вернется.
– Ты собираешься поменять свою постоянную работу на такую вот, временную?
– Ли говорит, что они найдут для меня что-нибудь еще, если та женщина все-таки вернется на работу.
– Но ты же ничего не знаешь о работе рекламных компаний.
Я качаю головой:
– Спасибо за то, что подбодрил меня, папа.
– Я просто говорю правду – только и всего.
Я чувствую, как внутри меня нарастает нечто, вытесняющее все мысли о страданиях папы на моих похоронах.
– В общем, как я уже сказала, я иду на собеседование по поводу работы секретарем на ресепшене. Я буду встречать людей, делать им кофе и показывать, куда идти. Именно этим я занимаюсь и на теперешней своей работе, но только мне не придется пахнуть целый день гамбургерами и убирать с пола недоеденный кем-то попкорн.
Папа вздыхает и снова начинает заниматься яичницей и гренками. Только теперь уже гораздо более шумно, чем раньше. Когда он вновь начинает говорить, он все еще стоит ко мне спиной.
– А если у тебя с Ли ничего не получится?
– Ты, похоже, изо всех сил пытаешься сегодня утром меня подбодрить, да?
– Я хочу сказать, что если вы с ним вдруг расстанетесь, у тебя на новой работе могут начаться неприятности. Ты в самом деле хочешь, чтобы он был еще и твоим начальником?
– Мы не расстанемся.
– Ты говорила это и про Каллума.
– Это не одно и то же. Теперь я твердо знаю, что говорю.
– Откуда ты можешь это знать? Ты встречаешься с ним лишь несколько недель.
Он поворачивается ко мне, и я вижу, что буквально из всех его пор сочится отчаяние. Мне очень хочется рассказать ему, почему я так уверена, но я не могу сделать это, не рассказав всего остального. В том числе и того, как я только что прочла его описание тяжелых чувств, испытанных им на похоронах собственной дочери.