Мрачные жилистые волхвы подступили к связанному и, подхватив под папоротки [31], повлекли к дыре. Тот даже и не отбивался, тоже, видать, как громом пораженный. Кинув осужденного в бадью, взялись за рукояти ворота и вынули железный клин. С ужасающим скрипом широкая низкая кадка пошла на цепях вниз, во мрак. Мелькнуло в последний раз лицо пьянчужки, искаженное диковатой восторженной улыбкой. Не иначе, умом напоследок повихнулся от ужаса… Да оно, наверное, и к лучшему.
Заголосила баба, за ней - другая. Скрипел ворот, колебались туго натянутые цепи. Потом из бездны донесся глухой стук - должно быть, бадья достигла дна преисподней.
Тут снова грянул о камень посох, и плач - будто сабелькой отмахнуло. Волхв, вскинув обе руки, повернулся к закатному солнышку и запел - трудно, простуженно:
Свет и сила
Бог Ярило.
Красное Солнце наше!
Нет тебя в мире краше.
Берендеи с трудом разомкнули рты и, тоже поворотясь в сторону Теплынь-озера, повторили хвалебную песнь. Потом снова уставились на волхва.
- А вы, - в остолбенелой тишине проговорил тот, - вольно или невольно причастные, тоже должны очиститься. Тот, кто слышал противные слова, принесет в жертву лишнюю берендейку. Тот же, кто слышал и сам потом произнес (хотя бы и шепотом) принесет две.
В слободку возращались, когда солнышко почти уже коснулось самого что ни на есть небостыка. Или горизонта [32], как его называют греки… Надо же было придумать такое дурацкое слово! Ну «гори» еще понятно, а вот «зонт» что такое?..
- Берендей, а, берендей!..
Кудыка обернулся на голос. Меж двух заснеженных развалин мертвого города избоченилась молоденькая чумазая погорелица в каких-то косматых лохмотьях вместо шубейки. Впрочем беженцы из Черной Сумеречи, кого ни возьми, все ходили чумазые. Оно и понятно: дров нету, снегом умываться - зябко, а грязь ведь тоже от стужи хоть немного, да спасает.
- Чего тебе?
- Расскажи, что с ним сделали-то!..
- Что-что, - недовольно сказал Кудыка. - В жертву принесли, вот что! Бросили в бадью - и к навьим душам, в преисподнюю.
Повернулся и двинулся дальше. Не то чтобы он презирал или там боялся погорельцев, как многие в слободе, - просто солнышко вот-вот должно было погрузиться в Теплынь-озеро, а добираться до дому в темноте не хотелось.
- Берендей, а, берендей!..
- Ну, чего?..
- А я ведь про него кое-что знаю.
- Про кого?
- Ну, про этого… которого в жертву…
- Да ну? - Кудыка подступил поближе. - Расскажи!..
Чумазая погорелица засмеялась, дразня белыми зубами. Вроде даже и не баба. Девка еще…
- А замуж возьмешь?
- Да иди ты к ляду! - обиделся древорез.
- Ну тогда идольца резного подари.
Кудыка тут же отшагнул назад.
- Ишь ты! Идольца ей… А вот не дам я тебе идольца! Вы их, говорят, в кострах жжете…
- Тогда не расскажу!
Кудыка покряхтел, раздираемый надвое любопытством и боязнью. С одной стороны, он готов был понять погорельцев: землянки - ветхие, топить нечем, тут, пожалуй, все, что хочешь, в костерок подкинешь… Но ведь не берендейку же! Во-первых, грех, а во-вторых, ты ее резал, старался - и на тебе! В огонь!..
- Поклянись, что не сожжешь!
- Отоймись рука и нога, коли сожгу! До завтра дотерплю, а там пойду в слободку - на хворост выменяю!..
Кудыка поколебался еще немного - и полез за пазуху.
- Ну? - сказал он, отдав берендейку.
Погорелица ухватила древореза за рукав и, подавшись губами к уху, зашептала жарко:
- Его один уж раз туда бросали…
- Кого? - Кудыка ошалело отстранился.
- Да этого… О ком говорю… Только в другом капище, у сволочан… Он там, сказывают, большого идола у волхвов на дрова скрал… Не то Перуна [33], не то Велеса [34]… Ну, поймали, кинули в бадью да и вниз… Как сейчас…
Кудыку прошиб озноб.
- А вдруг это не он был?
- Он-он! Я его хорошо запомнила… Да и как не запомнишь - такая страсть!..
- Да ты погоди, погоди… - забормотал Кудыка, отдирая грязные пальцы от рукава шубейки. - А как же он из-под земли-то потом выбрался?
- Ну вот выбрался, значит… Ей-ей, не вру… А только зря ты, берендей, в жены меня брать не хочешь… Возьми, а?..
Еле отвязавшись от назойливой погорелицы, Кудыка заторопился в слободку. Был он сильно раздосадован и бранил себя на все корки. Который уже раз подводило Кудыку его неистребимое любопытство. Взял вот и отдал берендейку неизвестно за что. Ишь! В жены ее возьми, чумазую!.. Верно говорят, бабий ум - что коромысло: и косо, и криво, и на два конца… Надо же что придумала: из преисподней вылез! Хотя курносый храбр Нахалко тоже вон в кружале говорил, что вылезают… черные, с кочергами…
Пали быстрые сумерки. Уже подходя к дому, Кудыка заподозрил еще кое-что неладное и снова полез за пазуху. Так и есть! Второго идольца тоже как не бывало. Ну, погорелица!.. Одну, значит, берендейку выпросила, другую - стащила… Плюнул, Кудыка, выругался. Правильно им сегодня землянки разорили, забродыгам!..
Старый дед Пихто Твердятич не спал, ждал возвращения внука. Выслушав рассказ Кудыки, сказал: «Вона как…» - и угрюмо задумался.
- Дед, - затосковав, позвал Кудыка. - А вот, скажем, помер берендей… Покинул Явь, стало быть… Чистые души идут в Правь, к солнышку. Нечистые - в Навь, под землю… Это я понимаю. А вот те, кого волхвы заживо в бадейке в дыру эту опущают… С ними как?
- Да так же… - недовольно отвечал ему дед. - Пока дна достигнет, со страху помрет…
Кудыка вспомнил глухой негромкий удар, пришедший из черной глубины колодца, и содрогнулся.
- А потом куда?
- Как «куда»?.. - Дед заморгал. - Так в преисподней и остаются. Куда ж еще?..
Кудыка аж скривился, представив.
- И что они там?
- Что-что!.. - сварливо отозвался дед. - Мы туда берендейки опущаем… А они их, значит, солнышку относят, трудятся…
- Так они же нечистые! Души-то!..
- Ну, ясное дело, нечистые, - сердито сказал дед. - Будут тебе чистые души такую тяжесть таскать!..
Ужинали молча. Поднявшись к себе в горенку, Кудыка долго маялся, топтал тропу из угла в угол и все поглядывал на дубовый винтовой жом. Наконец не выдержал, соблазнился. Вынул собранный снарядец, намотал ремень на валик до отказа и, установив позвонок, пустил колебало. «Трык-трык… - заскрипело и застучало в горнице. - Трык-трык…» Может, оно и грех, а все веселее…
Во сне виделось Кудыке черное жерло колодца и пьянчужка, с шальной улыбкой влекущий куда-то преогромную охапку резных берендеек. «Ты того… поосторожнее… - забеспокоился во сне Кудыка. - Резьбу спортишь… Солнышку, чай, несешь!..» «Катали мы ваше солнце!» - с безобразной ухмылкой ответил ему пьянчужка и ссыпал дробно загрохотавшую охапку на каменный замшелый пол преисподней. Откуда-то взялась чумазая белозубая погорелица тоже с идольцами (один - выпрошенный, другой - украденный), и стали эти двое охально и бесстыдно разводить костер из берендеек. Тут из стены вышел рябой волхв, сдвинул брови, грянул посохом, искры из камня выбил. «Видел? - вопросил он Кудыку, грозно кивнув на пьянчужку с погорелицей. - Стало быть, тоже грешен. А ну жертвуй еще одну берендейку!..»
Сильно озадаченный сновидением, Кудыка проснулся и обнаружил, что слюда в косящатом оконце давно уже тлеет розовым. Уставился на исправно поскрипывающий снарядец. Ремень размотался едва наполовину. По всему выходило, что эта ночь была, по меньшей мере, вдвое короче обычной и втрое короче предыдущей. Вот и горница еще не выстыла, как следует… Придерживая у горла зипун, Кудыка вылетел в верхние сени, приотворил махонькую ставенку сквозного, не забранного слюдой оконца. Щеки и лоб ошпарило морозом. Над синеватой зубчаткой далеких Кудыкиных гор в розовой дымке возносилось в небо светлое и тресветлое наше солнышко. Несколько мгновений древорез вглядывался напряженно, не проползет ли по алому лику темное пятно. Нет, не проползло… Сброшенный в преисподнюю пьянчужка оказался прав. Нечетное вставало солнышко. Счастливое…