- Отопри!..
За дверью приключилась короткая суматоха. Вроде заметались, что-то задевая, что-то опрокидывая…
- Отопри, чтоб тебя… повело да покоробило!..
Ойкнули тоненько, прильнули к двери с той стороны.
- Не обедать ли пора, дядюшка?.. - спросил в пробой дрожащий девичий голос.
- Отопри, дверь с косяками выну!..
Шаркнули, стукнули засовы - числом не менее трех. Шумно сопя, Блуд Чадович размахнул дверью, вошел. За ним - все прочие. Еле успев отскочить, большеглазая бледная Шалава Непутятична стояла, обмерев, в одной тоненькой рубашечке без пояса и в таких же тоненьких чулочках. Кожица - белая, нежная, чуть не прозрачная. Приглядишься - увидишь, как мозжечок из косточки в косточку переливается.
- Где? - страшно спросил боярин и рванул за кольцо крышку сундука. Полетели по светелке один за другим всякие летники и сарафаны.
- А вы что уставились? - обернувшись, прикрикнул боярин на слуг и храбров. - Под кроватью смотрите, под лавками!.. Не в окошко же он выпорхнул! Значит, должон быть!..
Кинулись - кто под лавку, кто под кровать, вмиг все перетряхнули. Нигде никого. Шалава Непутятична тем временем накинула на плечики выброшенную из сундука епанчу [44] и с любопытством принялась разглядывать каждого по очереди.
- Потерял что-нибудь, дядюшка? - сочувственно осведомилась она.
Блуд Чадович взбычился, уставил на племянницу налитые кровью глаза, но, не выдержав невинного взгляда Шалавы Непутятичны, зарычал и отвернулся. Увидел заробевшего Кудыку, рявкнул:
- А ты тут что стоишь, как надолба приворотная?.. Поди в окошко глянь!..
Древорез вжал голову в плечи и, трусцой подбежав к косящатому оконцу, раскрыл забранные цветными стеклышками створки. В светлицу вкатился клуб морозного воздуха, охнула легко одетая Шалава Непутятична. Кудыка выглянул. Красив был и ужасен вид из оконца боярского терема. Именно отсюда, вон с того выступа внизу, бросался когда-то в озеро молодой купец Мизгирь. Кудыка невольно забоялся и отвел взгляд от ниспадающей к остекленелой воде крутизны.
Посмотрел вправо, влево - и дух перехватило. На резной уступчатой полке окна, комкая у груди верхнюю одежонку, стоял над бездной в одних портках синеглазый красавец Докука. А полочка-то - шириной в ладошку…
Кудыка выдохнул, еще раз поглядел вниз и решительно прикрыл окно.
- Не-ет… - протянул он как можно более небрежно. - Никого там нету…
- Как нету? - истошно закричала Шалава Непутятична и, оттолкнув древореза, кинулась, дура, к оконцу.
- Что ж, прямо на дворе сечь будут? - упавшим голосом вопросил Кудыка.
- Озябнуть боишься? - ехидно осведомился старый седатый храбр, развивая длинный сыромятный кнут. Со свистом рассек накрест воздух и, кажется, остался доволен снастью.
- Ты солью-то его вымочил? - озабоченно спросил Блуд Чадович, угрюмо прислушиваясь к разноголосым взвизгам, доносящимся из терема. Там унимали Шалаву Непутятичну и, судя по звону затрещин и грохоту утвари, никак не могли унять.
- С вечера еще, батюшка, - бодро отвечал старый храбр. - Это уж как водится… Была бы спина, сыщется и вина.
Тут в тереме и вовсе заверещали в свин голос, и боярин беспокойно оглянулся.
- Никак до коромысла добралась?..
Храбры неловко шевельнулись, скрежетнув крупнокольчатым железом байдан. Нежная Шалава Непутятична, хотя и росла в тереме, ветром не обвеенная и дождичком не обмоченная, а коромыслом владела не хуже теплынских баб. А уж как дрались коромыслами теплынские бабы - страсть да и только! Бывало, что и конных с седла сшибали…
Продрогший до мослов синеглазый красавец Докука все никак не мог попасть красной скрюченной пятерней в рукав полушубка.
- Зря одеваешься, - хмуро сказал ему Кудыка. - Все равно сейчас раздеваться придется…
Не отвечая, красавец вдел наконец руку и нагреб на себя полушубок. Из лохматой щели вздернутого ворота смотрел теперь на Кудыку синий вытаращенный от ужаса глаз.
- С-скажи ему: п… п-прости… б-батюшка…
- А сам-то что ж? - буркнул Кудыка.
- Г-губы смерзлись…
Шум в тереме приутих, и боярин вновь повернулся к древорезам. С упреком взглянул Кудыка на счастливое нечетное солнышко, падающее в далекое Теплынь-озеро. Тресветлое уже остывало, наливалось нежно-алым, и взмолился Кудыка:
- Помилуй, добросиянное…
И ведь помиловало, вот что дивно-то! Курносый храбр Нахалко, с пониманием воздыхавший, глядючи на недавних сотрапезников, отвернулся высморкаться - да так и замер, уставясь поверх ограды. Со стороны ребристо замерзшей Сволочи приближался небольшой санный поезд. Внезапным дуновением донесло звонкие греческой выковки колокольцы.
- Никак князюшка?..
Забыв про Кудыку с Докукой, кинулись отворять главные ворота с башенками, и вскоре сильная караковая лошадка внесла на широкий боярский двор обитые кожей княжьи санки. Утративший привычную неторопливость боярин самолично отстегнул меховую полость. И вот, путаясь в просторной дорожной шубе, выбрался из саней теплынский князь Столпосвят, как всегда, скорбный какою-то высокой думой.
Постоял, склонив головушку, потом явил смуглый лик свой, обрамленный черно-серебряной брадою, и, вздернув дремучую бровь, пристально оглядел боярина и прочих, словно бы видя всех впервые. Узрел колоду, веревки, застывшего с кнутом в руке старого храбра, наконец Кудыку с Докукой и поворотился к боярину.
- За что драть мыслишь? - спросил раздумчиво.
Блуд Чадович крякнул, оглянулся на терем. Звона-грохота из хором больше не доносилось, лишь мерещились подчас тихие рыдания из светлицы.
- Да обоз, вишь, разбили с Теплынь-озера, - нехотя и соврал, и не соврал боярин. - Возчиков побили чуть не до смерти… Как теперь с них пошлину брать прикажешь?..
- Чуть… - повторил напевно князюшка и горестно покивал. - Худо… Худо, что чуть… До смерти надо было, а не чуть… - Выпрямился, полыхнул очами. - Теплынцы!.. - Зычный голос его возрос, отдался во всех уголках двора. - Был я сейчас у царя-батюшки… Плох, плох батюшка наш, совсем плох… Как понурая лошадка: куда за повод поведут, туда и идет… А только указ этот, теплынцы, он не писал!..
Все так и ахнули. Подались бородами к князюшке, выкатили зенки.
- Кто написал, спрашиваете? Отвечу… - Голос Столпосвята сошел на рокочущие низы и смолк. Двор - как вымер. Одни лошадки переминались да фыркали. Князь же, словно забыв о застывших в ожидании подданных, вновь погрузился в думу. Потом очнулся и выговорил брезгливо: - Брат мой Всеволок с боярами со своими - вот кто!
Будь вокруг больше народу, взревели бы, конечно, погромче, пояростней. И все равно лошадки шарахнулись.
- Это как же?..
- Помимо царя?..
- Да отродясь такого не бывало!..
Князь поднял руку, ожег гневным взором. Вновь замерло все во дворе.
- Так ведь царь-то… - молвил он со слезой. - Слепенький батюшка-то наш! Старенький… А Всеволок возьми да и подсунь ему грамоту на подпись!..
- Так ты бы объяснил ему, милостивец!.. - жалостно вскричал кто-то из храбров.
- Объяснял, теплынцы, объяснял… Да только царь теперь - что дите малое. Ножками топочет, чуть не плачет… Сами, говорит, разбирайтесь со своим Всеволоком, коли братья… - Князь приостановился, потом возвысил голос: - Вооружаться пора, теплынцы! Ведомо стало, что брат мой сволочан своих собирает, хочет по льду речку Сволочь перейти… А? Что, теплынцы? Постоим за Вытеклу, за Теплынь-озеро, за князя со княгинею?..
Храбры уж и рты отворили, да клич поперек глотки стал. Жуть проняла: сто лет не воевали - и на тебе!.. Да и с кем воевать-то? Со своими?.. Что теплынец, что сволочанин - все берендей..
- Сомневаетесь? - грянул Столпосвят, но опять же не грозно, а скорее понимающе. - Зря-а… Ох, зря, теплынцы!.. Думаете, не проживем без сволочан? Еще как проживем!.. Хлебушка можно и у греков прикупить, а вот как они-то без берендеек наших резных взвоют! Без золы с Теплынь-озера!.. Отвернется от них ясно солнышко, как пить дать отвернется!.. Постоим, что ли?