- Постоим, княже! - отчаянно крикнул Докука. Уж больно не хотелось ему быть высеченным.
Пусть не в един голос, но клич подхватили.
- Вот… - прочувствованно молвил князь, неспешно подойдя к Докуке и возложив длань на непоротое плечо. - А ты говоришь, боярин, драть… Не драть таких надо, а в битву слать. За князя да за отечество…
Глава 5.
Битва на речке Сволочи
Ранним утречком нечетного дня известный своим стяжательством князь Всеволок пересек по мокрому льду порубежную речку Сволочь и опрометчиво влез со всею ратью в глубокий снежный уброд [45]. Низкорослые лошади проваливались местами по брюхо, да и ратники тоже. Пригревало второй день - вот-вот заиграют овражки. Сзади по льду гуляла, морщась, перегоняемая ветром вода, а слева зеленела молодой травкой прямая широкая полоса чистой земли, рассекавшая снежную равнину и вонзавшаяся вдали в самый что ни на есть небостык. Ярилина Дорога.
С той ее стороны, то есть со стороны Мизгирь-озера и развалин мертвого города Сволочь-на-Сволочи, валила рать теплынского князя Столпосвята. В первых рядах ополчения шли угрюмые Кудыка с Докукой.
- Уж лучше бы выпороли тогда, - ворчал Кудыка, перекладывая на другое плечо тяжелое копье-рогатину. - Угораздило ж тебя наперед выскочить!.. При князе-то!.. Постоим-постоим… Вот и стой теперь!
- Сам-то больно хорош! - огрызался Докука. - Придумал, что сказать! «Никого там нету…» Как она еще в окошко не сиганула!..
- А что мне было говорить-то? Что ты там в одних портках стоишь, зубами клацаешь?..
Но тут и у них под ногами разверзлись хляби, и теплынская рать подобно своим супостатам с бранью забарахталась в мокром снегу. Князь Столпосвят привстал на стременах и, оглядевшись тревожно, повернулся к старенькому воеводе Полкану, еще с младых ногтей прозванному Удатым. То ли за удаль, то ли за что другое - теперь уж и не разберешь. Может, и не стоило ставить в челе войска столь дряхлого полководца, но берендеи и впрямь не воевали вот уже без малого сто лет, а Полкан - тот хотя бы что-то помнил…
- Не пора ли, воевода, на сухо выбираться?.. - И князь повел кольчужной рукавицей в сторону приветливо зеленеющей Ярилиной Дороги.
Полкан по ветхости своей на стременах приподняться не смог. Вытянул жилистую шеенку и подслеповато прищурился, сильно обеспокоив этим обоих отроков, приставленных следить, чтобы старичок с седла ненароком не грянулся.
- Нельзя туда, княже, - испуганно прошамкал воевода. - Запретная земля, заповедная…
- Запретная, говоришь?.. - Князюшка усмехнулся, с лукавой удалью покосился из-под мохнатой брови. - А кто запрещал? Волхвы?.. Много они нам, мно-ого чего поназапрещали, волхвы-то… - Приосанился, оглядел рать и пророкотал с мягкий укоризной в голосе: - Теплынцам на теплынскую землю уж и ступить не велят… А что, дружинушка хоробрая? Погуляем по травушке?
- Га-а!.. - нестройно, но одобрительно грянули в ответ храбры, уставшие уже месить мокрый снег.
И рать помаленьку-понемногу принялась выбираться на твердую землю: сперва княжья дружина, а за нею уж и ополчение. Кое-кто, понятно, заробел, но на таких прикрикнули, высмеяли их, а кого и коленом подтолкнули.
К полудню, а может быть, и ранее, оба воинства выстроились в расстоянии переклика [46] друг против друга, дважды перегородив червлеными щитами Ярилину Дорогу. Теплынцев было значительно больше, однако рать их на три четверти состояла из воинов вроде Кудыки с Докукой, тогда как князь сволочанский Всеволок вывел во чисто поле почти одних только храбров.
- Трудно будет, - бормотал озабоченно Кудыка, приглядываясь к супротивникам. - Ишь, в кольчугах все, в зерцалах [47]… И солнышко им в спину… Да и клич у них способнее…
- Это чем же? - не понял Докука.
- Ну, как… Мы-то будем кричать: «Теплынь! Теплынь!..» А они-то: «Сволочь! Сволочь!..» Конечно, так-то рубиться сподручнее…
Теплынский князь Столпосвят обозрел криво выстроенную рать и с досадой повернулся к Полкану.
- Что ж ты, воевода… - упрекнул вполголоса. - Попрямее их поставить не мог?..
- Ништо, княже, - беспечно отвечал ему видавший виды Полкан. - Кривы дрова, да прямо горят!..
Светлое и тресветлое наше солнышко тем временем перевалило полдень, лишив сволочан, одного из преимуществ. По обычаю, прежде чем сойтись в сече, принялись задирать друг друга, поддразнивать. Начал, понятно, Шумок.
- Лапотники!.. - надрывался он, сложив руки воронкой. - Полоротые!.. Печатки не было - непечатный пряник спекли!..
- Дровосеки!.. - обиженно летело в ответ. - Долбежники!.. Отъелись на нашем хлебушке?..
Распаляясь, подступали все ближе и ближе. Что ни слово - то зазубрина. Все старые обиды припомнили. Разгорелись ретивые сердца, силушка живчиком по жилочкам заходила. Прав был, прав старый воевода Полкан Удатый: строй их, не строй - все равно потом ряды смешают.
- А вот мы вас за ножку да об сошку!..
- Смотри, осунешься! Сами-то! Теленка с подковой съели!..
- А вы через забор козу калачом кормили - думали, девка!..
И наконец выехал из толпы сволочан, ища себе поединщика, приземистый плечистый богатырь Ахтак. Кто он был родом - не понять: не берендей, не варяг, не грек… Вышел, сказывают, из Черной Сумеречи, хотя на беженца не походил нисколько. Беженцы, они, что ликом, что языком, те же берендеи, а этот еле по-нашенски лопотал. Да и рылом отличен: глазки - узенькие, косенькие, нос - пяткой. Однако вот пришелся ко двору. Оценил князь сволочанский Всеволок свирепость его и преданность - в дружину взял…
Притихли теплынцы. Ахтак - он ведь такой. Сечет, и рубит, и в плен не емлет. Да еще и визжит вдобавок…
- Эй, Ахтак! - заорал бесстрашный Шумок. - Вытеклам шатал, рынкам гулял?..
Богатырь ощерил редкие желтоватые зубы и потряс копьем, высматривая юркнувшего в толпу обидчика.
- Анан сыгын!.. [48]- проскрежетал он по-своему. Что это значит, никто не знал. Что-то, должно быть, обидное…
Теплынский князь Столпосвят грозно нахмурился, обернулся к поджавшимся храбрам, перебрал их задумчивым взором, и в этот миг переплевах в двух от задорно гарцующего Ахтака земля дрогнула и зашевелилась. Заржал с завизгом, вскинулся на дыбы чубарый конек, едва не сронив седока. На глазах у попятившихся ратей зеленый пригорок откинулся вдруг наподобие крышки колодца, явив дощатый поддон, и из черной сырой дыры полез на белый свет некто чумазый с большой кочергой в руке. Точь-в-точь как рассказывал в кружале курносый храбр Нахалко. Выходец из преисподней огляделся, болезненно щурясь, увидел Ахтака и разинул на него широкую, как у Шумка, пасть.
- Тудыть!.. растудыть!.. перетудыть!.. - грянуло над обмершими берендеями.
Затем подземный житель отвел ручищу и с маху метнул в богатыря кочергой. Железо звучно, тяжко легло поперек тугой кольчужной спины, и Ахтак, разом лишенный, видать, сознания, стал медленно заваливаться набок. Чубарый богатырский конь оскользнулся и прянул в галоп, унося продолжающего крениться всадника.
Вздох ужаса прокатился над Ярилиной Дорогой. Ножки у всех, ровно лучинки, хрустнули. Кабы не зубы - кажись, и душа бы вон…
И, роняя щиты, теряя шеломы, давя и топча упавших, побежала с криком сволочанская рать, побежала с криком и теплынская.
Утекли. Накивали, как говорится, пятками. Сослепу залетели в полные рыхлого, мокрого снега овраги, чуть не утопли… А может, кто и утоп - весна покажет… Когда же перевели дух, то обнаружили, что вокруг - развалины мертвого города и что от воинства теплынского осталось всего два ратника - Кудыка с Докукой. Куда делись прочие - неведомо.
Размели ладонями снежную хлябь с тесаного прямоугольного камня, сели, отдыхиваясь.