Четыре бывших военнослужащих Российской армии, сближались с нами. Они знали, кто я, знали, на что способен, но совершенно уверенно шли на нас, словно были заранее уверены в своей победе. Если бы я мог проникнуть в их головы, то узнал бы причину их уверенности. Оба майора и младший Егоров - друзья с детства - половину своей сознательной жизни занимались фехтованием, в нелепом танце тыча друг в друга затупленным кончиком рапиры. А папаша Егоров - потомственный казак, считал, что несколько приёмов джигитовки и горячая запорожская кровь - залог победы над каким-то провинциальным реконструктором. Их ошибка была в том, что в этой драке не будет танцев, не будет фехтования. Не будет тут честного боя - ибо не достоин чести тот, кто убивает детей и женщин!
"Слава - разбегаемся на счёт три. Юрка - первая цель майор со стороны Славы!" - мысленно скомандовал я.
"Раз", Два, Три"
Мы бросились в разные стороны, открывая противников для Кривого, который уже выпускал стрелу. Пролетев двадцать метров, стрела пробила горло майора. Наконечник стрелы вылез с другой стороны шеи, и замер, а с его кончика соскользнула капелька крови и устремилась к земле.
Я рванулся вперёд, нанося сильнейший удар, который мог бы разрубить второго майора надвое. Он подставил меч, стараясь блокировать мой удар. У него получилось это сделать, но удержать меч в руке он не смог. Я знал эту особенность меча Хакаса. Не был Хакас богатырского телосложения, но его ладони были огромные, да и пальцы у него были довольно длинные. Рукоять меча Хакаса, выполненная специально под него, была неудобна для обычной руки, такой, какая была у этого майора. Меч ещё не успел упасть на землю, а мой кинжал, который я, забыв о боли, держал в левой руке, уже вонзился в грудь военного. Клинок, полностью погрузился в его тело, и я почувствовал, как гарда упёрлась в рёбра майора. В этот момент, младший Егоров попытался отрубить мне руку, которой я нанёс смертельный удар его сослуживцу, поэтому мне пришлось отпустить кинжал и отпрыгнуть в сторону.
Хоть я и просил Юрку не стрелять в представителей этой семьи, он не послушал меня и всё-таки помог мне. Но сделал Кривой это по-своему: снял со стрелы наконечник и, подойдя к нам ближе, с десяти метров выстрелил в ногу моего соперника. Стрела попала в правое колено, от чего Егоров вскрикнул и схватился за ногу, совсем забыв о том, что его главный враг - я, стою в двух метрах от него. Быстро сблизившись с ним, я, коленом ударил его в нижнюю челюсть, заставляя его бессознательно упасть на пыльную дорогу.
Секира против шашки. Сын против полковника! Они кружили, стараясь зайти друг другу за спину или, хотя бы с фланга. Но пока ни у одного, ни у другого ничего не получалось.
- Помочь?! - спросил я у сына, хотя был уверен в том, что получу отказ.
- Нет! Я сам! - крикнул он, и крутанулся вокруг своей оси. Всё ещё поворачиваясь и держа секиру в одной руке, сын сделал выпад в сторону полковника, но он ловко для своего возраста, отклонился назад.
Они дважды атаковали друг друга, уклоняясь и контратакуя, но мой удар по затылку полковника, закончил этот бой досрочно.
- Ну, зачем? Я же просил? - недовольно спросил сын.
- Не достойны эти твари честных поединков. - ответил я Славе. - Связывай его, а я займусь младшим.
В полукилометре от места, где мы сразились и пленили эту семейку, есть гора. Называется она Костеньковская, по имени деревни, что расположена дальше по дороге, которая ведёт в сторону от трассы. В народе же, её называют горой Любви, потому что многие парочки любят, то есть любили, проводить там время, наслаждаясь романтичными видами, что открываются с её вершины. Весь город, как на ладони - именно эта фраза, как никакая другая подходит для описания того, что можно увидеть, заехав наверх. А представляете, какие виды оттуда ночью? Спящий город, горящий свет в окнах сотен многоэтажек, ряды жёлтых, сберегающих муниципальную энергию, ламп фонарей, четыре высоченных трубы ГРЭС, одна из которых выше других почти вдвое, и все они подсвечены кольцами ярких красных огоньков. А венцом всего этого было чистое звёздное небо, которое представало перед наблюдателями всего этого, в своей первозданной красоте. Когда-то, в эпоху Машин, эти чарующие виды позволили многим парням добиться желаемого результата от своих несговорчивых спутниц, но это было в прошлом. В прошлом было и развлекательное шоу, которое устраивали тут в начале весны. Одиночки, группы единомышленников, мелкие предприниматели и даже крупные предприятия, заранее изготавливали причудливые сани, в виде тракторов, танков, карет или раритетных автомобилей, для спуска с горы. Люди, которые ехали в этих санях, наряжались в тематические костюмы. Перед стартом все пели, плясали, старались как можно интересней представить свою команду, чтобы завоевать любовь зрителей и благосклонность судей... Всё это было в прошлом. А сегодня, я устрою на вершине этой горы своё шоу! Участники определены, зрители собрались. Мне же в этом шоу отводится роль палача. Ну что, как говорили тут раньше: "Поехали!"
Мы заранее разобрали собранную телегу на дрова, которые теперь были аккуратно сложены под привязанным к огромному шампуру, из ствола молодой берёзы, младшим Егоровым. Старший, пытаясь что-то кричать, с ужасом наблюдал за нашими действиями.
- Медленный огонь - одна из самых мучительных смертей. - сказал я полковнику, разжигая огонь. - Поэтому, в костёр мы добавили сырых дров…
Кожа на затылке, спине и ягодицах Егорова - младшего медленно краснела, затем она начала вздуваться пузырями, которые лопались, а из них, на угли костра, выплёскивалась прозрачная жидкость. Когда он, дико вопя от невыносимой боли, начал покрываться румяной корочкой, мы перевернули его лицом вниз, а Слава, подойдя к нему, ножом срезал кусок плоти с его спины.
- Ты будешь это жрать. - сказал он полковнику, вертя перед его лицом куском жареного мяса. - Когда он сдохнет, я скормлю тебе его.
Под аккомпанемент криков отчаяния и боли безвозвратной потери единственного сына, издаваемых полковником, младший Егоров прекратил дёргаться и безвольно повис на деревянном шампуре. Его тело было покрыто чёрной, местами обугленной, растрескавшейся коркой. По этому куску, хорошо прожаренного мяса, падая в костёр, стекали капельки жира, которые испаряясь, издавали причудливое шипение. Слава не обманул полковника. Он и вправду, отрезал от бедра его сына несколько кусков мяса и принялся кормить им связанного военного. Но тот упирался, не желая раскрывать рот.
- Пап, помоги. - попросил меня сын.
- Ну ты и садист, такого бы даже моя извращённая фантазия не придумала. - ответил ему я, и принялся помогать.
Не жалея его зубов, я всунул промеж них свой кинжал и разжал его пасть. Три сломанных зуба и порезанная губа, никого из нас не заботила, для нас был важен результат - сделать милость и накормить страждущего, пусть даже и силой. Тело полковника, следуя рефлексам, попыталось избавиться от проглоченного им мяса, но Слава не дал ему это сделать. Он отпихнул мою руку, в которой я держал кинжал, и крепко сдавил челюсти военного, тем самым закрывая ему рот и не давая ему проблеваться. Из носа полковника потекли ручейки вонючей рвотной массы, и он начал задыхаться, всё ещё дёргаясь в попытках освободиться.
- Не понравилось ему наше угощение. - шутливо сказал я сыну.
- Это потому, что вы мясо не замариновали. - отшутился он в ответ.
Это продолжалось около минуты, а затем его тело прекратило сопротивление и замерло. Сын взял в руки секиру, и одним движением отделил голову задохнувшегося в собственной блевотине, перемешанной с кусками шашлыка из его собственного сына, полковника. Секира так и осталась торчать из земли, рядом с обезглавленным телом военного, а сын обеими руками поднял его голову и посмотрел в мёртвые глаза. Затем, сильно размахнувшись, он отшвырнул её в далеко сторону. Упав на землю и прокатившись вниз по склону метров семьдесят, голова остановилась.