Павел осторожно прошёлся вдоль берега, выбирая место, где были наиболее крупные цветы, вошёл в воду, думая о том, что будет делать после развода, срывая цветы, тихонечко запел:
А у дорог - сердца зовущие!
Порой, не слыша своего,
Идём, надеемся на лучшее!
А там обман иль ничего...
А у дорог - сердца незримые!
В пыли, по грязи, в снег, по льду...
Спешим к другим, собой гонимые,
К чему? Зачем? Одни, по дну?!
А у дорог сердца бессмертные!
Зовут, что сила тайных строк...
Сквозь годы манят тропки светлые
Надеждой брошенных дорог!
А у дорог сердца жестокие!
Не там пройдёшь - не то найдёшь...
Родным родное - одинокое,
Не сбережёшь... Не донесёшь...
И хотя особой музыкальностью его пение не отличалось, но слушать было приятно. Даже глянцево-зелёные листья лилий затрепетали, а кипенно - белые лепестки цветов с золотистым личиком под сенью сотканных солнцем ресничек радостно закивали, словно соглашаясь с ним и радуясь, что их берут в неизведанную даль. Павел набрал огромный букет, выбрался на берег, поклонился оставшимся. Когда обратно переплыл реку и стал неторопливо одеваться, на букет обрушился ветер, раскидывая стебли поближе к воде. Пашка рассмеялся.
- Ну, ты чё, бузотёр, цветов для праздника пожалел? Беги, звёзды охраняй, а то я и до них доберусь!
Ветер, словно услышав его, так сильно подул, что незастёгнутая рубашка парусом взвилась над парнем.
- Эй! Чего толкаешься, беспутный, чего! Раньше надо было меня в воду пихать, а сейчас поздно, тоько рубаху порвёшь. Она в чём виновата?
Ветер фыркнул на парня, осыпая листвой и серёжками с ивы, отвернулся и с досады бросился загонять волны на берег.
Дома Павла никто не ждал. Посмотрев на часы, изумленный муж долго смотрел на крохотный замочек на двери, ткнул в него пальцем, он и отвалился. Настиной одежды, обуви нигде не было. Исчезли два чемодана. Павел сел возле опустевшего шифоньера, затем встал, машинально обрезав стебли цветов, стал искать вазу, которая стояла перед ним, и постоянно поворачивался к окну, надеясь увидеть Настеньку. И только когда подошёл к крану, чтобы налить воды, разглядел приклеенную на уровне глаз записку « Не жди! Развод так развод! Встретимся завтра, где, сам знаешь, не забудь паспорт, он в шкафу на третьей полке!»
Из дома расстроенный Павел вышел зеленее стебельков от лилий. Остановился у куста шиповника, зачем-то сорвал несколько недозревших плодов, даже не заметил, как острый шип вонзился в палец и кровавая полоска пролегла между морщинок на ладошке. Потоптался у калитки, выкинул ягоды и сел на порог. Мысли пеплом обжигали сердце, плечи. Пашка ссутулился, прижимая руки к груди. Настя ушла. Не он, а она его бросила! Она! Нагло, молниеносно, как всегда, молчком. А какой праздник накрылся! Какое великолепие, которое Павел решил ей устроить на прощание. Столько различной вкуснятинки накупил, вина дорогущего, даже шикарный импортный комплект постельного белья с потрясающими картинами. А про цену за золотые серёжки лучше не вспоминать. А теперь они нищенками, попрошайками ненужные валяются на столе, умоляя своим блеском найти хозяйку. Напрасно вопиют, она ушла в другую жизнь, в другое будущее, не с ним, не с Павлом. Нет её теперь, нет её и не будет завтра и потом, а может, уже сегодня она с другим. Да, с другим, чужим! Его Настя, Настенька, Настюшенька с другим. Павел прикрыл глаза и от представленного побледнел. Его личную полуобнаженную жену, в золотых серёжках, обнимал другой, чёрный, небритый, хамоватый и с огромным слюнявым ртом. Паша встал. Видение пропало. Но стоило ему снова прикрыть глаза, как новая, ещё чудовищнее картина всплыла коричнево-сизой кляксой. Теперь его единственная, совершенно обнаженная жена, лежала в лучах картины из нового постельного комплекта, и рыжий чувак чубайсоподобный кидал на её нагие ноги лилии, принесённые Пашкой с реки. Впервые в жизни Павел вдруг понял, что он безумно ревнив, сверхжаден до своего родного, единственного. Не уязвлённое, а растоптанное самолюбие требует возмездия. Его бросили! Его, Павла! Месть! Ужасающая по своей жестокости, немыслимости спасёт от его позора. Он снова вскочил, сжимая кулаки и скрипя зубами, пытаясь разогнать пошлые видения, но, вскрикнув от боли, опустился. По плечам, на спине заметались невидимые ёжики, пронзая каждую клеточку своими жгучими иглами. Стало трудно дышать, огромные тучи всё ближе и ближе опускались на глаза, затмевая горизонт, деревья, забор, куст шиповника, руки, колени...Он вдруг услышал хохот, сливающийся с издевательским воплем: