— В нашем распоряжении сорок дней.
Голос был знакомый, мужской.
— Уже тридцать семь, — сказал кто-то ему в ответ.
Двое медленно поднимались по ступеням. Валерия быстро соображала, кто бы это мог быть.
— Ты думаешь, он где-то здесь? — снова заговорил второй.
— Этот вывод напрашивается сам собой, — шаги невидимых собеседников приближались. Они были легкие и почти неслышные, и эта мягкость и легкость была так удивительна в сочетании со зрелыми мужскими голосами.
— Для чего ему здесь оставаться?
— Это вопрос.
Спохватившись, что стоит, разинув рот, Валерия быстро и осторожно стала подниматься на свой этаж. Это удалось ей не без труда — она почувствовала, как тапочек на левой ноге немного хлябает и пришлепывает о ступеньку. На секунду она замерла, ужаснулась, но тут же снова пошла наверх, разумно решив, что лучше быть услышанной, но не замеченной, — чем замеченной за таким занятием, как подслушивание чужого разговора.
— Что ты предлагаешь? — снова заговорил первый, более молодой.
— Аккуратно выяснить его контакты, тихонько посмотреть этих людей, и все.
— И все?
— А что ты еще хотел? Наша задача — пронаблюдать.
— Я найду его.
Разговор их приостановился.
Валерия оказалась уже на своей площадке. Она взялась за ручку двери — предательская дверь! Почему бы хоть раз в десять лет не смазать петли? Но она не обманывалась: не страх быть разоблаченной заставляет ее сейчас стоять, медлить и не заходить в свою квартиру, а жуткое любопытство. Между тем двое остановились внизу, прямо под ней.
— Зачем тебе это нужно?
— Я ему всё объясню, — упрямо повторил первый.
— Он не пойдет на контакт.
— Я объясню, что ему ничего не грозит.
— Ты не знаешь здешний народ — это крайне недоверчивый элемент.
— Я умею располагать к себе людей.
— Почему же ты не расположил квартирную хозяйку? Битый час ждем.
— Может, так войдем?
— Давай действовать в рамках. К тому же, такой повод встретиться лично. А вдруг это она?
— Нет. Я уже говорил с ней.
— Кто-нибудь из соседей?
— Нет. Здесь таких нет.
— А эта, которая сверху?
— Она слишком далека.
— А ее дочь? Мы же не видели дочь.
Валерия вся превратилась в слух.
— Зато я видел подругу дочери.
— Ты делаешь обычную человеческую ошибку — судишь о людях по их друзьям.
— Этот метод меня еще не подводил.
— Но мы должны убедиться, а не строить догадки.
Валерия хотела дослушать, чем закончится этот странный диалог, но по ступеням внизу зашаркали чьи-то ноги. Это была квартирная хозяйка Налысника — семидесятилетняя Зинаида Петровна. О приближении ее давали знать не только тяжелые шаги и старческое кряхтенье, но неизбывный, ни с чем в природе не сравнимый крепкий дух. Невозможно было понять, из чего составлялся этот запах, но он распространялся мгновенно, где бы она ни появлялась, при чем в самом обширном радиусе, и про себя Валерия определяла его как смесь запахов прогорклого жира, грязных кухонных тряпок и нечистот.
— Товаг'ищ милицьёнег', - послышался дребезжащий голос, как только старуха показалась в начале лестничного марша, ведущего на второй этаж. — Кто возместит мине убитки? Я, участник войны, довег'илась пг'оходимцу… — она громко дышала, одолевая ступеньки.
Валерия представила ее лицо с перхотью на щеках, отвислую нижнюю губу со слюнявой полоской розовой плоти, и посочувствовала невидимому товарищу милицьёнеру.
— А ведь мы договаг'ивались по-честному, — продолжала она, шамкая, и делая особое ударение на словах 'по-честному'. — Если он пг'осг'очит плату за месяц, то за втог'ой уплачивает вдвое плюс пять пг'оцентов от недоплаченной суммы. Если два месяца — то втг'ое плюс десять пг'оцентов, а он пг'ожил у меня восемь месяцев. Ви подумайте, восемь! И из этих восьми заплатил только два г'аза. Меня некому защитить, тваг'ищ милицьёнег'. Я участник войны, оказалась обманута негодяем и подлецом…