Супруги продолжали прощупывать друг друга взглядами. Взгляды их были как острые спицы, которыми они исподтишка тыкали друг в друга, он — лежа на диване, она — сидя в кресле. Юлдасов судорожно соображал, под каким бы предлогом выйти и сделать один важный звонок.
Вера не выдержала первая. Она сбросила туфли на ковер, утомленно опустила ноги в мягкую длинную ворсу и встала. Без каблуков она сразу показалось Юлдасову безопасной и своей. Вера подхватила туфли и понесла их в прихожую, оттуда завернула в душ, послышалось шуршание одежды, и Юлдасов опрометью бросился к своему пиджаку. Запутавшись в полах, он подумал, что сейчас вырвет подкладку кармана, если не достанет этот проклятый телефон. Так и получилось — в пиджаке что-то треснуло, зато телефон оказался у него в руках. Вызвав охрану, он проговорил глухо и сдавленно:
— Дашу домой. Быстро!
Тогда он решил, что все это было из-за Даши и из-за внезапного приезда Веры. Но сейчас, сидя в своем кабинете, Юлдасов почувствовал, как эта необъяснимая дрожь поднимается в нем снова. Он нажал кнопку у себя на столе и сказал в пространство:
— Незнанову ко мне.
***
Валерии вспоминался фильм, виденный когда-то в музее. Там были дамы в шляпках, вуали, перчатки, зонты, у платьев туго перетянутые талии и какие-то странные, нездешние лица. Они жили здесь — они жили, все эти люди — мужчины и женщины. Дамы выступали с большим достоинством, мужчины чинно вели их под руку, неся на головах черные и у всех одинаковые котелки. Кем они чувствовали себя? Кем они были для самих себя в этих котелках и вуалях? Были ли они людьми романтической эпохи, которая последним росчерком пера Льва Толстого распрощалась с действительностью? Вряд ли. Вероятно, они чувствовали себя необыкновенно современными, передовыми… обыденными? Чувствовали ли они себя обыденными? Понимали ли они, что их каждодневная жизнь буднична и в будничности своей невыносима? Не думали же эти люди, что о них снимут черно-белый фильм и будут хранить киноленту как редкостную реликвию девятнадцатого века, и реликвия эта будет навевать столько грусти и очарования девушке, сидящей за компьютером в джинсах и почти мужской рубашке, без всяких рюш, вуалей и перчаток. И даже без шляпки! Каково чувствовать себя девушкой в перчатках и шляпке? Не нарядиться в них, а ходить каждый день, как в самой обычной одежде?
Галина Юрьевна, финансовый директор, зашла в свой кабинет, и мимоходом взглянула на своего секретаря, как на посторонний предмет, который неизвестно для чего поставили здесь. Предмет этот был странная, неизвестного происхождения ваза, очень большая и неудобная, к которой надо было как-то приспособиться, которую следовала обходить бочком, потому что, несмотря на всю свою бесполезность и вычурность, ваза эта представляла для высшего руководства особую ценность. Галина Юрьевна уже не удивлялась тому, что иной раз при встрече 'ваза' даже не узнает ее, а сидит, уставив глаза в пространство и машинально теребя в руках отданный ей для набора рукописный документ.
В этот момент телефонный аппарат на столе у Валерии пискнул, и Аллочка своим уставшим, но неизменно доброжелательным голосом сказала:
— Иди, тебя зовут.
В кабинет Юлдасова Валерия вошла немножко робко. Она приостановилась в дверях, выжидательно глядя на шефа, но, заметив его дружеский кивок, прошла и села в кресло для посетителей.
— Как дела? — спросил Юлдасов так, будто они были соседями по лестничной площадке.
— Хорошо.
— Как у тебя отношения с Галиной Юрьевной?
Валерия призадумалась. Дело в том, что отношений в последнее время не было никаких. Ее прямая начальница как будто решила не беспокоить своего секретаря и совсем перестала обращаться к ней с поручениями, переключившись на безотказную Аллочку.
— На меня поступили жалобы? — спросила Валерия. — То есть замечания?
— Я задал тебе вопрос.
— Отношения хорошие, но боюсь, что Галина Юрьевна…
— Об этом я не спрашивал.
Валерия проглотила окончание фразы.
— Вот что, Лера, — Юлдасов встал и заходил по кабинету.
Он ходил крупными шагами, слегка раскачиваясь, между диваном, овальным столиком на изогнутых ножках и обратно, возвращаясь к рабочему столу. Валерии подумалось, что он похож на заключенного в камере, только очень дорого обставленной.
— Я не спрашиваю тебя, существует ли один человек на самом деле. Но я хочу спросить, что он думает о вере.
— Вы имеете в виду…
— Я имею в виду обычную человеческую веру. Как верят люди, понимаешь?
— Понимаю.
— Я не знаю, откуда ты что берешь, но если у тебя есть что ответить, отвечай.