Пятые были просто людьми, только очень уродливыми. Видеть их было почти так же отвратительно, как и 'червяков', и, рассмотрев несколько гигантских горбов, перекошенных лиц и луноподобных голов, она отвернулась.
Шестые были клыкастыми, общаться с ними было жутко. И, наконец, самые симпатичные — обыкновенные пьяницы. Идти рядом с ними было не страшно и не отвратительно, но они развязно хохотали, плевались и кричали ей в ухо нецензурную брань.
Сначала все эти типы не были собраны по группам, но рассредоточены по всей толпе. Узнавая друг друга по дороге, они сбивались по двое-трое, а потом и в более многочисленные компании.
***
Она начинала узнавать эту дорогу. Впереди завиделось мрачное одноэтажное строение. Ей снова вспомнилась скотоферма. Валерия пыталась разглядеть местность, по которой шла, но это было почти невозможно — непроглядная серость царила вокруг. Изо всех сил напрягая зрение, ей удалось увидеть лишь обочину: это была узкая полоса, такая же серая и гладкая, только обособленная. Странно, но вся толпа, двигаясь хаотично и вразброд, не заступала на нее, и даже когда, казалось, эта шевелящаяся масса должна была выйти из берегов, обочина оставалась пустой. Валерия приблизилась к ней, но ступить на свободное пространство и идти в одиночестве было так страшно! Она подняла тоскующий взгляд и увидела впереди себя спину — спина была человеческой. Не горбатая, не перекошенная, не вихляющаяся спина пьяницы — а спина прямо идущего, обыкновенного человека. Валерия побежала за ним, протягивая руки и крича. Она плакала, просила его остановиться, а человек будто не слышал. Он был одет в такое же отрепье, как и все, но тело его было совершенно: все члены были соразмерны друг другу, ноги и руки имели приятные, естественные очертания и двигались согласованно. Валерия не видела его лица, но догадывалась, что оно прекрасно. Невероятным усилием воли она заставила себя ступить на полосу обочины и тут же оказалась рядом с ним.
— Можно идти с тобой? — спросила Валерия.
— Иди, — ответил человек.
Она пошла рядом, боясь, чтобы он не передумал и не прогнал ее.
— Куда мы идем? — она заглядывала ему в лицо, но самого лица все-таки не видела.
— Ты разве не знаешь?
— Я помню эту дорогу… но не помню, куда она ведет.
— А это тебе знакомо? — кивком головы человек указал на приближающееся строение из старых потемневших досок.
Вглядевшись, она разобрала, что это барак — очень низкий, без окон — словно хлев для скота.
— Мы будем здесь жить?
— Да.
Человек отвечал бесстрастно; казалось, его совсем не пугала перспектива жить в одном бараке с нечеловеческими существами.
Мрачное строение росло и приближалось. Вот уже ощерился его черный зёв, впуская первый поток жильцов, и находясь на расстоянии полукилометра от входа, Валерия смотрела, как он поглощает серую биомассу, словно серый протухший фарш.
***
Она узнавала барак. Узнавала эту площадь с бетонным настилом, очерченную забором с колючей проволокой. Когда-то Валерия уже была здесь. Она вспоминала чахлый кустик перед входом, деревянный порог, расколовшийся надвое, сгнившую лутку двери, и ей становилось страшно.
Здесь были все: нечеловеки, недочеловеки, червяки, полулюди, просто уроды, пьяницы, — они теснились плотной массой и каждый искал своих. В густом смрадном воздухе стоял гул и рёв. Червяк сплетался с червяком — слышалось мерзкое повизгивание, урод садился с уродом, и раздавался животный рык, пьяница сходился с пьяницей, изрыгая брань и непристойности. В Валерию летели плевки и камни, объедки и огрызки — все здесь воевали со всеми.
Человек создал вокруг себя особое пространство, куда не мог заступить ни один урод, и Валерия спасалась в нем от тычков и ударов. Они развели небольшой костерок из щепочек и стали греться, протягивая к нему руки. Огня здесь больше ни у кого не было, и вся серая шевелящаяся масса тонула во тьме.