— Я тоже.
— То есть?
— Когда я увидел их вместе, я был очень удивлен.
— Настолько удивлен, что быстро сориентировался и сделал несколько снимков?
— Почему бы и нет.
— А зачем тебе мертвый Брит?
— По чистой случайности я был там.
— Был там… а теперь оказался здесь.
— Все мы где-нибудь оказываемся.
— Ты свои фразочки брось. Раньше ты говорил не то.
— А что я говорил?
— Ты говорил, по-настоящему свободны только прототипы.
— Так и есть.
— Тогда почему ты сидишь здесь, вместо того, чтобы вести свободную жизнь?
— Я веду свободную жизнь. Я живу той жизнью, которую выбрал.
— Ты выбрал этот дом? Эту тьму? — Валерия обвела взглядом вокруг себя. — А как же все те Налысники, которые от тебя зависят? Они тоже сидят в темном доме с поломанной ногой?
— К сожалению, да.
— И сколько ты будешь болеть и не выходить из дому, столько будут болеть и они?
— К сожалению.
— И сколько твоя нога будет болеть?
— Кто знает. У вечности свои масштабы.
— Но ведь твоя волна, какой-нибудь Налысник в каком-нибудь миллион-надцатом мире может и не дожить до твоего выздоровления.
— Может и не дожить.
— И ты не хочешь ничего изменить в их судьбе?
— Странный вопрос. Их судьба — это моя судьба, а я своей судьбой доволен.
— А они, может быть, нет!
— Может быть, и нет. Но что делать? Я такой, какой я есть.
— Плохо иметь такого прототипа, как ты.
— Плохо его совсем не иметь — это значит, никогда не родиться. А если родился, живи той жизнью, которую тебе дают.
— Но если мне не хочется, которую дают! Если мне хочется все изменить?
— Что именно?
— Все! Все!
— Пытайся.
— Но какой смысл, если свободой воли обладает только мой прототип? Что я буду пытаться? Визуализировать, как Даша?
— Можешь попробовать что-нибудь другое. Средств много.
— Попробовать, чтобы убедиться, что я не прототип? Вот мама моя — она прототип или нет? Как понять, это она сама, по своей воле пьет, или пьет ее прототип? И что делать, если все-таки прототип? Прототипами не становятся, ими рождаются. Хочет прототип лежать в темном чулане и лежит. Хочет пить — и пьет. А людям — мучайся?
— Тебя-то что мучает?
— Юлдасов умер. Как понять, он умер или просто перешел на другую волну?
— Это может понять только он.
— А когда поймет, то сможет изменить свою жизнь?
— Да, если захочет.
— А вернуться к людям сможет?
— Да, если захочет.
— Почему же ты не возвращаешься?
— Это никому не нужно.
— А я знаешь, что думаю?
— Что?
— Что все ты врешь. Ты не умирал. Это какой-то хитрый ход. Умер твой дружок Мендус и лег в ванну вместо тебя. А ты меня дурачишь, чтобы я не сдала тебя ментам.
— Вчера я лежал здесь и думал… быть мне или не быть. И пришел к выводу, что лучше все-таки не быть. Лучше для всех. И я ушел. А диск оставь себе, он уже никому не нужен.
Валерии стало холодно. Она вдруг отчетливо поняла, что та синева, которая лилась на нее из окна, была не синевой люминесцентной лампы с улицы, а естественным светом этой комнаты. Глаза ее так и не привыкли к темноте в углублении, там, где стоял диван, и она по-прежнему не могла ничего различить в этой черной нише.
— Ты ушел? — Валерия привстала на дрожащих ногах. — А с кем я сейчас разговариваю?
Валерия привстала на дрожащих ногах. Держась за спинку стула, другой рукой она нашаривала что-то в темноте.
— Не включай, — услышала она в ответ на свое молчаливое движение.
Но, не слушая этой просьбы, она снова и снова проводила рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель.
Голос повторил:
— Не надо.
Вспыхнул свет. Валерия обернулась. На диване беспорядочно громоздилось что-то: одеяло, подушка, скомканное покрывало и плед. Во всем этом угадывались очертания человека. Она подошла ближе и отдернула одеяло — под ним лежал труп.
Споткнувшись о ботинок, брошенный на полу, она чуть не упала. Валерия не помнила, как оказалась у двери и как открыла ее, но когда одной ногой она уже стояла на улице, в спину ей донеслось:
— Не уходи.
Валерия побежала. Она хватала воздух открытым ртом, но никак не могла вдохнуть. Поскользнувшись на замерзшей луже, она вскочила в покрытую тонким льдом полынью. Весна в этом году была поздняя. Пробежав по полынье, как посуху, в темноте она врезалась в куст, прорвалась сквозь него, оцарапав себе шею и руки, и увидев перед собой кромешную тьму пустыря, поняла, что заблудилась.