— Чего вы кричите? — спросила Валерия, переклонившись через перила.
Зинаида Петровна повторила поток ругательств.
— Я вызову милицью, — потрясая седенькими кудельками, кричала она, — я немедленно вызываю милицью, моя милая, и в этот г'аз вы заплатите мне за все.
— Кстати, — сказала Валерия, — сколько мама вам должна?
Зинаида Петровна назвала сумму, от которой у Валерии заметно округлились глаза.
— Сколько-сколько? — переспросила она.
Зинаида Петровна повторила.
— Не ожидала я этого от вас, — казалось, старушка была радёхонька, что перестали стрелять, и уже от одного этого заговорила примирительно: — А казалось бы, пг'иличная семья.
Зинаида Петровна собралась уже уходить и в последний раз обратила лицо вверх, как будто для того только, чтобы удостовериться, что наверху действительно живет 'пг'иличная семья'. Валерия опустила руку и выстрелила.
Седые кудельки подпрыгнули и опали, и на коричнево-желтом лбу образовалась дырочка. Это было так странно и неестественно, что в первые секунды Валерия отказалась верить увиденному. Голова на тонкой шее соскользнула с перил, и послышался сухой стук падающего тела.
Бабушки, прогуливающиеся внизу при последних лучах солнца, вмиг притихли, замолк щебет птиц, и наступила необычайная тишина. Валерия выпрямилась.
Она стояла так неопределенно долго, пока не почувствовала на своем плече чье-то легкое прикосновение. Она оглянулась — это был Шура.
— А, это ты… — сказала Валерия.
Шура легонько подтолкнул ее к балконному проему, и они зашли в комнату. Ей показалось странным, что за все это время здесь ничего не изменилось: так же лежала на полу мать с неестественно заломленными руками, так же неприятно был открыт ее рот, а в нем волосы. Они шевелились от дыхания.
— Сейчас за тобой придут, — сказал Шура, останавливаясь напротив Валерии. Он был строг и собран. — Дай сюда пистолет.
Валерия машинально подала. Шура спрятал его во внутренний карман пальто и сел в кресло. Шарф его был повязан по-модному, голова по-весеннему открыта, и во всех движениях были видны манеры приятного, но чем-то очень расстроенного светского молодого человека.
— Там у перил, на самом краю, валяется гильза, — добавил он, — пойди и подбери.
Валерия не двигалась. Шура выжидательно смотрел на нее.
— И почему я раньше тебя боялась? — спросила она, вглядываясь в его ясные глаза. — А пистолет не надо прятать, отдай.
— Ты хорошо подумала?
— Я сама за себя отвечаю.
Он вернул пистолет.
— Тогда я больше никак не смогу тебе помочь.
Валерия села в кресло напротив.
— А одному человеку почему не помог?
— Я хотел. Но он тоже меня боялся.
— Видишь, как получается, — заговорила она отстраненно, как будто беседовали они о прочитанной книге, — я не хочу твоей помощи, а он тебя боялся. А мама? Ей поможешь?
— Помогу, — Шура хотел что-то добавить, но лицо его снова приняло озабоченное выражение. — Они уже поднимаются. Что ты будешь делать? — он торопил ее взглядом.
В этот миг послышались шаги нескольких мужских ног по ступеням.
Валерия быстро встала, схватила мать под мышки и потащила ее в спальню. Инга не сопротивлялась. Она лишь раз зацепилась ступней за отвернутый угол паласа, да оставила за собой мокрый след. Валерия положила ее в спальне на полу, когда раздался стук в дверь.
— Откройте, милиция, — послышалось с той стороны.
Она взглянула на Шуру. Тот сидел молча, наблюдая, что будет.
— Ты хотел мне помочь?
— Да.
— Тогда встань у двери, — сказала Валерия, усаживаясь в кресле поудобней.
Шура поднялся с кресла и прошел в прихожую. Он встал у двери, еще не понимая, чего она от него хочет.
Громкий стук и просьба открыть повторились. Валерия заторопилась.
— У меня тут осталось еще немного, — сказала она, устанавливая руку с пистолетом на подлокотник.
— Ты уверена? — спросил Шура, прикоснувшись к ручке двери.
— Уверена. Открывай.
Эпилог
Я еле ворочаю языком,
Кажется, мы стоим босиком,
Я, кстати, в пальто…
Зря мы пили
Э
То
Вот что подарил мне Вова на день рождения.
Но я теперь не ворочаю даже языком. Ни языком, ни единым членом своего тела. А тело — вот оно — лежит, перерезанное надвое, словно лезвием, точно на уровне груди. Перерезано так ровно и чисто, как будто невидимый хирург рассек его гигантским скальпелем. Они срастутся, эти половинки, если никто не будет меня трогать.