Тоном и пудрой Инга не пользовалась. В пятьдесят пять лет оно бы, конечно, не помешало, но так уж она привыкла с юности, и привычек своих менять не собиралась.
Уже в прихожей она руками, а не расческой, взбила челку густого шоколадного цвета, подстриженную на французский манер, и накинула синтепоновую курточку. Набросив на голову капюшон, Инга еще раз полюбовалась на его лоснящийся темный мех, который так необыкновенно гармонировал с волосами и глазами, и, запахнувшись, довольная собой, шагнула за порог.
***
Со второй попытки она все-таки заварила кофе и с удовольствием, под сигарету, принялась смаковать первую утреннюю чашку. Затем вторую и третью. На это занятие у нее ушло пару часов. Инга смотрела в окно и гадала, выглянет ли сегодня солнце, — она так любила солнце с утра. Но тучи становились все мрачней, небо — все ниже, слышалось завывание ветра, и в тон ему прозвучал голос из спальни:
— Мам…
Инга поспешила на зов.
— Сделай кофе, — скорее угадала, чем расслышала она слова дочери.
Спустя еще пол часа Валерия, заспанная и непричесанная, появилась на кухне.
— Опять накурила… — были ее первые слова. Вторые прозвучали чуть повежливей: — Где кофе?
Инга молча указала ей на турку, которую оставила на выключенной плите.
Валерия перелила кофе в чашку, бухнула туда три ложки сахара и сделала большой глоток. Теперь они вместе сидели за столом, но смотрели не друг на друга, а в окно.
— Как отработала? — спросила Инга.
— Нормально.
— Кто был?
— Твой отирался весь вечер.
Инга поморщилась.
— А еще?
— Обычный набор.
Они помолчали немного.
— Дашка была, — неожиданно сказала дочь.
— Даша? С чего это вдруг, ее же смена завтра?
— Я сама не поняла. Вроде, ждала кого-то. Она, ты же знаешь, правды никогда не скажет.
— Ну и что, дождалась?
— Нет. Налысник под утро пошел ее провожать.
— Налысник? Как она его к себе допустила? А я сегодня видела его, — вспомнила Инга. — Утром, в окно. Худой, как хлыст.
— В котором часу?
— Не знаю… часов около девяти. Я как раз в магазин собиралась.
— Интересно, где он столько гулял.
— Слушай, а в баре он в чем был?
— Я не помню. Как всегда, в чем-то черном.
— Он был в пиджаке.
— А, да. Вроде, в пиджаке. Я не присматривалась. Сегодня была такая запарка.
— А где он там обычно у вас сидит?
— В самом углу.
— Он так все кипяточек и заказывает?
— Заказывает. И при этом ненавидит меня.
— С чего ты взяла?
— С того, что в глазах его я вижу ненависть.
— Так прямо и ненависть?
— За эти годы я научилась немного разбираться в людях.
— Раньше ты не была такой…
— Раньше, мама, жизнь не была такой.
— Что же изменилось в твоей жизни? Ты что, нагуляла троих детей или нашла себе мужа-алкоголика?
— Что изменилось? Что изменилось… Изменилось то, что я поняла, что никто, слышишь, никто, никогда меня не поддержит. Никто и никогда! И никто никогда не защитит.
— Не кричи на меня, пожалуйста, я тебе не подруга.
— Да уж разумеется.
Мать и дочь отвернулись друг от друга, и каждая уставилась в свой кусочек окна.
— Пожарь яичницу, — примирительно сказала Валерия двадцать минут спустя.
— Надоело уже, — ответила Инга, не глядя на нее.
— Тогда картошки.
Мать пошла на примирение, но с оговорками:
— Только ты начисть.
— Ладно, я начищу, а ты пожаришь, — приняла условия Валерия.
Из пакета, что стоял под плитой, она достала четыре больших картофелины и луковицу, а Инга ушла изучать программу телевидения на сегодняшний день, и шаткий мир в их маленькой семье ненадолго восстановился.
— А с чем картошку будем? — крикнула Валерия из кухни в зал.
— Можно с колбасой, — чуть погодя, ответила Инга.
— Я не ем колбасы.
— Тогда не знаю.
— А томатный сок у нас еще остался?
— Кажется, да.
— Все, я начистила, иди жарь.