— Мамочка больна. Старенькая, немощная, ну и так далее.
— Зачем мамочке один человек?
— Он попал в трудное положение, а мамочка хочет ему помочь. Денег дать, что ли. Моя жена, я уже говорил… человек особенный. На ее рассказы положиться нельзя.
— Я, Вова, давно здесь живу, — сказала Валерия. — Нет, не так давно, — поправилась она, — мне двадцать три.
— Я думал, девятнадцать.
— Это комплимент?
— Нет, просто так.
— Ладно, речь сейчас не об этом. Я живу здесь с рождения, но не помню, чтобы у Зинаиды Петровны были дети. К тому же она очень старая, ей семьдесят с лишним. Если твоей жене шестнадцать, то…
— Может быть, ты просто не знала о ее детях? Может, они жили где-то далеко?
— А твоя жена, что, не рассказала тебе, где они все это время жили?
— Она рассказывала, но ты понимаешь…
— На нее нельзя положиться?
— Именно.
— Это затрудняет нашу задачу. А откуда ты узнал этот адрес?
— Я, видишь ли, не уверен, что это именно тот адрес. Я искал ее мать. А поскольку Леночка не говорит, я просто пошел за ней. Я шел, шел… она зашла в этот подъезд.
— Она заходила в ту квартиру?
— Да… Нет. Не знаю. Я только услышал, как она остановилась — мне показалось, напротив той двери — и ушел. Она чуткая очень, могла бы меня почувствовать.
— Но ты хотя бы заметил, сколько времени она здесь пробыла?
— Нет, не получилось. Лера, а ты, случайно, не из милиции?
— Я нет. Просто это мои соседи, понимаешь?
— Да, конечно.
— И всё-таки, что у тебя под мышкой?
— У меня? — он медленно расстегнул верхнюю пуговицу пальто, обнаружив под ним неглаженую рубашку, и вынул из-за пазухи свернутую трубочкой тетрадь — общую, в сантиметр толщиной. — Если хочешь, почитай…
Это были стихи. Вся тетрадь была исписана ими, от корки до корки — все девяносто шесть листов. Мелким-примелким почерком, не через строчку, а в каждой клеточке, как будто автор боялся, что не хватит страниц.
— Это ты мамочке нес? — спросила Валерия, рассматривая уплотненные строчки.
— Нет, издателю. Хотел зайти после, но теперь уже не пойду.
— Почему?
— Встретил тебя.
— Я здесь при чем?
— Это был знак.
— Что знак?
— Ты знак. Не расстраивайся.
— Я не расстраиваюсь! Просто очень неожиданно, когда ты становишься препятствием для чьих-то планов. Тем более в таком деле. Стихи… при чем здесь я?
— Ты здесь ни при чем. Но видишь ли, поэзия — это такое дело… в котором нельзя идти напролом.
— Какой пролом? Ты решил идти в издательство, вот и иди. Ты же не собираешься брать его штурмом?
— Это почти одно и то же. В моей жизни, конечно… в моей жизни. Для меня это все равно, что идти на штурм. И о топоре ты очень кстати намекнула. Это и был знак. Слово — это оружие. Ты веришь в силу слова?
— В общем, да.
— Не в общем, не в общем! А в самом прямом смысле — веришь?
— Что словом можно убить? Нет, не верю. Никто еще при мне не умер от каких-то слов.
— Это потому что их много. А если бы слово было одно…
— Тогда что?
— Вначале было слово, и слово было у бога, и слово было бог. Все через него начало быть, и без него ничто не начало быть, что начало быть.
— Что значит эта околесица?
Если бы оно так и продолжало быть одно, а не раздробилось на миллионы, оно имело бы ту же силу, что и в начале. Бог раздал людям слова и тем уменьшил свою силу. Он больше не может творить миры, теперь мы должны их творить за него.
Творить миры?
Это значит заниматься творчеством. Каждый на своем участке жизни.
— А-а-а! Понятно. Вова, Библию в средние века написали. Ты не знал?
— Интернета начиталась… — Вова шмыгнул.
— Ладно, не обижайся.
— Я не обижаюсь.
— Лучше обратим свой взор на дела земные. Ты, Вова, чем занимаешься по жизни?
— Да как сказать… по жизни я художник, только пока никак не могу найти, в чем себя выразить.
— То есть ты художник не в смысле холста и красок, а художник вообще… так сказать, в душе?
— Примерно так. Я представляю женщин в виде картин, то есть в виде портретов. Вот, например, 'Рождение Венеры' знаешь?
— Нет.
— Не важно, — Вова вгляделся в ее лицо. — Да, ты — она. Только лицом. А телом — Грация. Одна из трех, которые стоят, обнявшись, в Эрмитаже.
— Ты и тело рассмотрел?
— Да. Я не сразу это понял, но когда ты спускалась по лестнице, я подумал: в ней ничего лишнего, ничего показного. А сейчас я вижу, что ты ожившая Грация.
— Да, Вова… А я сначала не поверила, что ты художник.