Валерия прожевала кусочек фарша, который на вкус был как трава.
— Не пойму, фарш магазинный, что ли?
— Нет, сама готовила. Все сама.
— Резиновый какой-то, — Валерия отложила вилку.
— Ну, слава тебе господи! А то я думала, что-то ты сильно добрая сегодня. Прям на себя не похожа.
Валерия пропустила язвительное замечание мимо ушей.
— А почему водка? — спросила она, наконец, то, что хотела спросить.
— Что водка?
— Я говорю, почему водка? Ты раньше ее не пила.
— Ну дак… водка, да. А что? Ну водка и водка.
— В одиннадцать часов утра?
— В одиннадцать часов дня.
— Большая разница!
— Большая.
Валерия встала из-за стола.
— Спасибо, — сказала она. — Всё было очень вкусно.
— Ну и пожалуйста.
— Только если это всё готовилось для меня, мама, ты могла бы приготовить то, что ем я.
— Ну извините, — Инга говорила опьянело и с вызовом. — В следующий раз учту.
— Следующего раза, я надеюсь, не будет.
Валерия скрестила руки на груди и стала у двери, наблюдая за матерью.
— Ах господи! — Инга поймала ее взгляд. — Матери выпить нельзя. Смотрит, как на врага народа. Иди… иди туда. Иди, займись чем-нибудь.
Наскоро доев свой перец, она встала и, пошатнувшись, начала убирать посуду со стола. Когда мать отвернулась к мойке, Валерия тихонько взяла недопитую бутылку и унесла к себе в комнату.
Через несколько минут в дверях ее спальни появилась Инга.
— Где чекушка? — спросила она.
Теперь мать смотрела на Валерию не вскользь и не виновато, а прямо и зло.
— Я убрала ее, — Валерия старалась избегать этого взгляда.
— Куда?
— Куда надо.
Инга метнулась к шифоньеру, рывком открыла дверцу и стала перерывать содержимое полочек. Валерия смотрела сзади на ее изогнутую, как у ощетинившейся кошки, спину. Не найдя бутылки, Инга повернулась к дочери.
— Где она?
— Мам, ты что… — Валерия осеклась. Она смотрела на мать и не узнавала ее лица. Бывало, мать и раньше сердилась, но у нее не было этих черных, расширенных на всю радужку зрачков, а в них такой же черной, нечеловеческой одержимости.
— Отдай, — Инга наступала на нее.
Валерия подалась назад.
— Это Надька тебя приучила?
— Не твое дело!
— Как я раньше не заметила…
— Где чекушка?
Валерия хотела сказать матери много жестких и правильных слов; она хотела напомнить ей об опасности женского алкоголизма, о том, как это мерзко, когда женщина пьет, но все слова почему-то замерли у нее на губах. Она села на стул и проронила:
— Я отдам тебе. Только не сейчас. Ты же не собираешься пить прямо сейчас? — и она посмотрела просительно.
Инга приступила к ней еще на шаг.
— Где она?
— Вон, под столом, — Валерия кивнула в угол, где, незамеченная Ингой, стояла бутылка.
Инга схватила ее, как коршун добычу, и унесла. Валерия проводила мать потухшим взглядом.
***
Маленький стихийный рынок на окраине города почти опустел. Он начинался небольшой улочкой, где по обе стороны стояли бабушки с крынками молока, домашним творогом и сметаной. Бабушки здесь почему-то очень любили фиолетовые платочки. То ли во времена их молодости фиолетовый цвет был для них недоступен, то ли в последние, закатные годы Советского Союза в магазин 'выбросили' фиолетовую материю, только фиолетовый платочек стал теперь символом Чулковского рынка. Это был рынок без официального имени и даже нигде не зарегистрированный, но местные жители прозвали его так за то, что от него шла дорога на Чулковку, где располагалась известная туберкулезная лечебница.
Но бабушкам с молоком, а заодно и их покупателям нечего было бояться такого соседства. Прежде чем найти эту лечебницу, нужно было пройти с двадцать пустырей, на которых ютились брошенные жилые дома и доживающие свой век домишки, проехать пару километров по бездорожью меж балок и посадок, завернуть в невероятную глухомань, по которой, казалось, не ступала нога человека, и лишь тогда, по подсказке редких и словно чем-то напуганных местных жителей, перед вами открывалась лечебница. Отыскать ее мог только человек, отчаянно туда стремящийся, или тот, кто хорошо знал местность.
Бабушки в платочках были всё больше древние, согбенные. Они не спеша принимали от покупателей деньги, считали в уме сдачу, шевеля губами — а иная бабушка и вслух — затем раскутывали рублики, завернутые в старую чистую тряпочку, и выдавали сдачу, считая рублик к рублику, копеечка к копеечке, так что иной покупатель весь исходил нетерпением.