День вызывает меня на бой,
Я чувствую, закрывая глаза -
Весь мир идет на меня войной.
— Это Глебка, — поясняюще сказала Наденька на ее вопросительный взгляд. — Проходи.
Квартира была с высокими потолками, сталинка.
— Он сейчас со мной, — говорила Наденька по пути в кухню. — Отец ему спуску не дает, так он решил с матери крови попить. Горе моё, — крикнула она куда-то в глубину квартиры, — Ты сегодня кушал?
Перекрывая голос рок-певца, из комнаты донесся не менее роковый бас:
— Нет.
Это 'нет' могло принадлежать с равным успехом оперному певцу и громиле из подворотни. Прозвучало оно неясно, похожее не на слово, а на протяжный вой, но Наденька расслышала.
— Не кушал, говорит, — подмигнула она Валерии и шкаф с продуктами, — А пачки макарон нету! Ничего, сейчас отбивнушек сделаю, вермишели отварю, поедим. Ты голодная?
— Нет, я только из дому.
— А! Ты ж у нас мяса не ешь.
— Нет, я правда не голодна.
— Сделай потише!!! — резко провизжала Наденька в сторону.
Просьба матери была услышана. Звук стал тише, но четче, и Валерия разобрала слова:
Хочешь ли ты изменить этот мир?
Можешь ли всё принять как есть?
Встать и выйти из ряда вон?
Сесть на электрический стул или трон?
Помыв руки и наскоро переодевшись, Наденька принялась за отбивнушки. Она взяла в руки маленький никелированный топорик, с тыльной стороны которого находился специальный пятачок. Пятачок был усеян мелкими четырехгранными зубьями. Этими зубьями и орудовала Наденька, приводя кусочки живой когда-то плоти в удобоваримое для человека состояние. Она била мелко, быстро, и вот — Валерия оглянуться не успела — как на тарелке уже высилась горка шницелей, и каждый из них был в палец толщиной.
Ради гостьи ужинали не в кухне за маленьким неудобным столом, — хлебником — а в зале, за круглым журнальным столиком. То и другое было одинаково неудобно, но в зале казалось приличней.
Музыка, наконец, стихла, и на материн зов из спальни явился юноша. Это был огромный увалень, по своим поперечным размерам напоминающий шкаф. Лицо его было еще детское, с нежной атласной кожей, но необыкновенная мясистость этого лица и колючий взгляд внушали чувство опасения. Деликатно, будто боясь что-то опрокинуть и растоптать, юноша присел на низенький стульчик, в то время как Наденька и Валерия расположились в креслах.
— Поздоровайся, — сказала ему Наденька.
Мальчик дернул головой сверху вниз и сказал: 'Дрсссьте'. Валерии показалось, что при этом он быстро и проницательно посмотрел на нее, но может, это только показалось.
— Вот, — Наденька вздохнула, — мое чудо.
Валерия постаралась улыбнуться в ответ.
Чудо взяло в руки вилку и нож и начало осторожно разделывать шницель. Из-за усердия, которое показалось на его лбу, и из-за напряжения в кистях рук, Валерия поняла, что этот парень привык пользоваться одной вилкой — в лучшем случае.
— Он же нервнобольной у меня, — без всякого перехода начала Наденька. — Как родился, не в порядке был, одна ножка короче другой. Думали, так и останется. И не только ножка, а половинка животика, и одна щечка больше была. Но потом прошло, — она остановила на сыне долгий любящий взгляд. Глеб смотрел в свою тарелку.
Наденька быстро поедала вермишель и шницель — видно было, что она голодна. Валерия клевала одну вермишель. Ей хотелось заговорить о своем, но при постороннем было неудобно. Прорезалась досада на этого Глеба — долго он собирается здесь сидеть?
— Он же у меня и в школе, считай, не учился, — продолжала Наденька, — все из-за этого, из-за нервов. Все понимает, только разговаривает мало и буйный очень. С детьми не умеет играть по-человечески, сразу в драку. И помогать не хочет. Ничего не заставишь сделать, хоть упрашивай, хоть кричи. Лежит целыми днями на боку, музыку слушает. Шестнадцать лет уже — а дубинушка-дубинушкой.
Валерия исподволь поглядывала на дубинушку. Из сосредоточенного лицо у юноши сделалось напряженным. Он несколько раз исподлобья взглянул на мать. Глаза его были серые, но такие глубокие, что казались черными. А может, это ресницы, которые были у него необыкновенно густы, производили такой эффект.
— Отец ему спуску не дает. Всё заставляет делать, посмей только пикни у него. Да где тот отец… А нам и вместе хорошо, правда, Глебушка?
Глеб ничего не ответил. Он продолжал смотреть в свою тарелку и поедать третью по счету отбивную.
— Говорить он не любит. Я ему ноутбук купила, так он его за два дня освоил. Сам до всего дошел, никто ему не объяснял, не подсказывал. Отец хотел было показать, что да как, так он отказался. Сам, говорит, по книге пойму. И что ж ты думаешь? Понял. Все может — и игры, и музыку, и кино смотреть, друзей ведь у него нет. Сидит сиднем дома. Господи, что-то с ним будет, когда в жизнь выйдет? — она оглядела сына взглядом любви и тревоги, и волей-неволей Валерия тоже оглядела его.