Если бы ненависть его можно было измерить, то девяносто процентов он отдал бы Ясику, а девять — себе. Один оставшийся процент распределялся между остальными мальчиками, которые травили Алёнку и довели ее до слёз. Почему Ясик заслуживал так много? Непонятно. Ведь не он начал травлю, и не он подставил Алёнке подножку. Он всего только раз бросил эту проклятую прокладку, а всё остальное время простоял, скаля свои зубы в сторонке. Но именно эти зубы, эти сросшиеся метёлки бровей вызывали у Глеба желание убить его.
Он начал чего-то ждать. Жизнь его проходила как обычно, и ничего не изменилось ни в отношениях с Муркой, ни в его всегдашнем затворничестве, только зоркое слежение за Ясиком стало теперь его первой и главнейшей задачей. Как он стоит, как разговаривает, как подходит к Мелу и бьет его по лицу — все его движения, манеры, привычки Глеб изучил до малейшей черточки. Так мать за всю жизнь не узнает родное дитя, как он узнал за это время своего одноклассника. Он стал предугадывать его реакции, различать оттенок его улыбки — всегда хищной, но имеющей несколько разных значений.
Ясик был далеко не глупый мальчик. Он не нуждался ни в чьем покровительстве, никому не верил и никого не щадил. Чего ждал Глеб, он и сам не мог себе объяснить.
И вот еще что случилось: теперь он считал себя не вправе смотреть на Алёнку. Даже сзади, даже когда она не видит. А ведь когда они дружили с Володей, она чуть было не заговорила с ним… Эта невозможность смотреть на нее удесятеряла его ненависть и доводила иногда до того, что Глеб начинал задыхаться. В речи его появилось неявное заикание, и учителя удивлялись тому, что он стал так неровно говорить, когда отвечал у доски.
Между тем жизнь класса текла своим чередом. Все уже забыли о случае с Алёнкой — забыли на следующий день, и расскажи Глеб кому-нибудь о своей ненависти, его бы не поняли. Странно так долго помнить о какой-то толстой девочке, которая бегала по классу с искаженным лицом, а потом упала, опрокинувшись на живот, и заплакала.
Его одноклассников больше всего сейчас занимало другое: в классе появился новенький. В одно утро классная руководительница ввела в класс мальчика и сказала:
— Это Андрюша Маковеев, ваш новый товарищ. Андрюша приехал к нам из другого города, и будет теперь учиться в нашей школе. Дружите с ним, не обижайте, — в этом месте она значительно посмотрела в сторону Ясика и компании.
Ясик плотоядно оскалился. Его товарищи выглядели как людоеды в предвкушении пиршества.
Сам Андрюша был так стеснителен, что когда на него нацелилось двадцать пар глаз, стоял ни жив, ни мёртв. Он весь покраснел и начал изучать пол у себя под ногами.
Это был только подросток, но лицо его своими пропорциями и угловатыми чертами напоминало лицо взрослого. Он престранно морщился, и непонятно было, отчего. Морщинками покрывался лоб, нос, щеки; они залегали у глаз и рта, и от этого он выглядел, как старичок. Единственное его достоинство, высокий рост, и то обратилось ему же во вред. Из-за высокого роста он был всегда заметен, всегда уязвим. Всеобщее внимание доставляло ему невыносимые страдания — мальчик этот был скромен до болезненности.
Всё то время, которое учительница говорила эти несколько фраз, Андрюша мучительно морщился, лицо его краснело, и даже как будто коричневело с натуги. Эти взгляды, эти шепотки, прокатившиеся по классу, привели его в страшное волнение. Даже не взглянув на своих одноклассников, Андрюша прошёл между партами на то место, которое указала ему учительница. Он не стал доставать из рюкзака учебники и тетрадки и раскладывать их на столе — он затаился: сцепил пальцы в замок, склонил голову, перестал шевелиться и, кажется, перестал даже дышать. Андрюша, как и прежде, никого не видел, но ловил настроение класса всем своим существом. Ясик и компания обернулись на него со сладкими улыбками. Он даже не посмотрел на них, но не было сомнений, что почувствовал их всей кожей.
***
Это случилось неожиданно, и это было так необъяснимо. Никогда еще Глеб не видел женских слез, а тем более маминых. Не видел покрасневших глаз, пунцовых пятен, проступивших у мамы на щеках, и резких морщин.
То вдруг она принималась целовать его, обнимать и прижимать к себе, то, отстранившись, говорила: 'Иди спать'. Это был Новогодний вечер. Глеб никогда не думал, что Новый год бывает таким — со слезами, истерическими объятиями и пятнами на щеках. Отца в ту ночь дома не было.
Глеб стыдился ее объятий даже перед самим собой. Поцелуи и ласки были ему противны, но до боли раздирали сердце. 'Что с ней'? — подумал Глеб и с облегчением ушел, когда мама отправила его спать.