Стояли новогодние каникулы, и Глеб сидел дома. Папа вернулся только спустя несколько дней, и у них сразу же воцарилась гробовая тишина — так папа с мамой скандалили. Иногда мама порывалась что-то высказывать, но папа отвечал ей учтиво, даже любезно, и спор затихал, не начавшись. В эти дни мама разговаривала с бабушкой по телефону, и Глеб услышал, как она сказала: '…нельзя. Надо беречь его. Ведь он у нас нервнобольной'. Тогда впервые он узнал, что в доме у них есть нервнобольной. Кто-то из них двоих — неужели папа? Много еще непонятного говорила мама, но больше плакала.
Между тем Глеб не переставал чего-то ждать. Внешне казалось, что изо дня в день продолжается одно и то же, и жизнь его не изменилась. Да, всё было то же, но всё было по-другому. Это временное затишье, каникулы, немного залечили его ненависть, но только лишь залечили. Кто знает, если бы ему сейчас удалось исчезнуть отсюда навсегда и объявиться где-нибудь на другом конце света, и навсегда забыть лица Ясика, Аленки, Володи и других, — может быть, тогда его ненависть вылечилась бы почти полностью. Она покрылась бы толстым слоем новых впечатлений, событий и лиц и только изредка давала бы знать о себе еле слышным, не каждому заметным заиканием. Это проявлялось бы в какие-нибудь особенные моменты, и никто бы не понимал, от чего это начинается и как проходит. Глеб и сам не понял бы и не захотел понимать — он бы уже давно жил другой, счастливой и радостной жизнью, и был бы не склонен задумываться над такими пустяками.
Но не так была скроена его вселенная. Никогда она не давала ему убежать от мучительных вопросов, а наоборот, то и дело тыкала его в эти вопросы, как слепого котенка в молоко.
Так случилось и по выходе с каникул. Ну зачем, спрашивается, для чего — явился в их класс этот новенький? Никому он не мешал, и был никем не замечаем по целым дням, но от одного его вида Глебу делалось нехорошо. Вокруг новенького сразу же образовалось пустое пространство, которое обещало вскоре чем-то заполниться. Глеб не осознавал этого ясно, а лишь болезненно приглядывался — не к новенькому, нет! — к пространству, к этой пугающей пустоте. Он замечал ее всегда краем глаза — замечал нечто, что можно было бы назвать отсутствием присутствия. Присутствия чего?
Вряд ли кто-то из класса был по отношению к новенькому таким же внимательным, как Глеб, если не считать вниманием цепкое приглядывание Ясика и его друзей.
За фамилию Маковеев новенького прозвали Мак. Глеб точно знал, что от этой клички ему не жарко, не холодно. Новенького не обижали слова. А только лишь взгляды, жесты и любое внимание, направленное в его сторону. Ясик и Кº постепенно подбирались к нему, ощупывали его своими усиками, но пока не могли разгадать. Мак был не трус — это Глеб видел совершенно ясно, но в то же время он был невероятно слаб. В чем-то, в какой-то неопределимой области души, новенький был слабее, чем все мальчики в классе, и даже, чем все девочки. Он был слабее любой самой крохотной букашки. И Ясик тоже очень хорошо это почуял.
Еще случилась такая беда: с некоторого времени Глеб начал ощущать боль новенького как свою. Когда Мак отвечал у доски, смотреть было невыносимо, и Глеб всегда отворачивался. Нельзя было сказать, что Мак был нескладен, неловок или лез за словом в карман, — хотя и это тоже. Но главное — он страдал. Учителя подбадривали его: 'Соберись с мыслями. Я вижу, что ты знаешь, просто теряешься. Будь уверенней', - и прочие никчемные слова поддержки. 'Но если вы знаете, что я все знаю, зачем же вы мучаете меня?' — читалось у него на лице. То же самое думал Глеб. Когда Мак выходил отвечать, это каждый раз была маленькая казнь, а когда возвращался на свое место — отсрочка пытки.
***
В один день на перемене Глеб заметил вокруг новенького какое-то движение. Нервы его напряглись, и он удвоил свое внимание, состоящее в том, чтобы замереть дыханием, полуотвернуться и боковым зрением ловить, что происходит у парты Мака. Мурка подошел к Маку и начал на что-то уговаривать. Тот вяло отказывался. Глеб их слов не расслышал — свое собственное дыхание мешало ему. Оно было очень шумным, кроме того, ужасно стучало сердце. Мурка настаивал; Мак поднялся и подошел к группе мальчиков. Здесь были всё те же лица, но на этот раз еще одно новое лицо, а вернее, старое лицо в новом качестве подключилось к компании — это был Мел. Со своим низким лбом и продавленной переносицей он вертелся вокруг и подпрыгивал. Вид его был подобострастен. Он беспрестанно улыбался какой-то новой, неведомой доныне улыбкой, обнажая мелкие частые зубы. Это-то больше всего испугало Глеба.