Мела он не жалел. Как бы ни издевались над ним в классе, от всего этого ему делалось только противно, а не жалко, как не жалко бывает раздавленную гусеницу. Но при виде того, как новенький подходит к компании, у Глеба упало сердце.
Вот, ему что-то сказали. Он стал с ними в один кружок. И тут неуловимым движением, таким быстрым и точным, что произвести его мог только Ясик, Мака толкнули. Дальше всё происходило по известному сценарию.
Глеб сидел, сжавшись в комок. Потом набрался сил и прямо посмотрел на 'играющих'. Еще несколько лиц обернулось к ним, но никто не выразил возмущения, лишь интерес к новинке.
Безвольное тело металось по кругу; раздавался хохот Мела. Он толкал 'мячик' с особой прытью, которую до этого никто в нем не подозревал. Участвовал также и Мурка. С мелким подхихикиваньем, осторожничая, он предавался новой забаве. Мурка не толкал, а лишь слегка подталкивал добычу; он был на чеку, и казалось, в любой момент готов был отпрянуть от компании. Хлебало откровенно наслаждался; Сом рьяно выполнял волю своего повелителя, впрочем, не без удовольствия. Несколько времени спустя, от группы отделился Ясик и отошел в сторону. Он любил иногда, отойдя на расстояние, любоваться на хорошо поставленное дело. Бывало, что и совсем не участвовал, а только науськивал чернь.
Глеб отвернулся. Он смотрел в окно, пережидая сильный стук сердца. Каждый толчок, каждый шлепок и резкий хохот отдавались эхом в его голове.
Через несколько минут по особому глухому стуку стало ясно, что Мак упал, и Глеб облегченно вздохнул. Он не обернулся посмотреть, как все разошлись, как Мак поднялся и побрел куда-то в сторону.
Нужно ли говорить, что с этого дня ненависть его, утихшая на время, стала зреть, как гнойник.
Выждав день и поняв, что никаких репрессий не последовало, и они остались безнаказанными, Ясик и компания воодушевились. Проделки следовали за проделками, явились и новшества. Обычная 'мочалка' стала теперь куда как разнообразней по своей жестокости. Поскольку сил и выдержки у Маковеева было больше, и глаза его не тотчас выскакивали из орбит, к нему применяли дополнительные и все более изощренные пытки. Мел был забыт, но не окончательно. Иногда в этих забавах он радостно подвизгивал, за что получал от Ясика удар кулаком в грудь, — но это было уже наградой и признанием права равного. Теперь его только изредка били по лицу. Ясик полюбил бить по носу Мака, как раньше бивал Мела. Мак никогда не хныкал, и Ясик, чтобы добиться от него хоть какой-то реакции, раз от разу становился всё ожесточенней. Мак не сгибался, не защищался руками, а с каким-то необъяснимым упрямством давал себя бить.
***
Этот день не был особенно тяжелым. К Маковееву не приставали, и он сидел тихо в стороночке, стараясь, как всегда, быть для всех незаметным. Незаметность было то, к чему он стремился, чего всеми силами желал, но что ему никак не удавалось. В издевательствах, которые над ним производили, едва ли не главной составляющей мучения было то, что он был у всех на виду. И если бы некто всемогущий предложил ему испытывать мучения вдвое большие, но втайне от всех, он согласился бы — до того невыносимо было для него внимание публики.
Глеб пришел в класс совсем без настроения, если только в его ровном и всегда одинаковом выражении лица можно было подозревать какое-то настроение. Все знали, что он псих, но все знали также, что он всегда безразличен. И именно потому что безразличен — именно поэтому и псих. Не нужно только приближаться к нему и затрагивать, а то ответ мог быть неадекватно жесток. Впрочем, эту 'жестокость' уже давно раскусил Мурка, который и пользовался ею безгранично. Он один знал, как 'жестокость' Глеба обернуть себе на пользу, и не было в классе человека, который относился бы к 'психу' снисходительней и добрей. Правда, с некоторых пор Мурка стал замечать за своим подопечным странную нервозность, но мелкая канцелярия и деньги Глеба переходили в его собственность регулярно, так что этой нервозности он значения не придал.
А Глеб в это время почувствовал, что почти успокоился. И насчет Маковеева, и насчет Ясика, и даже насчет Аленки. Он по-прежнему считал себя не вправе смотреть на нее, только теперь ему смотреть уже и не хотелось. Спокойствие и даже безразличие завладело им, именно то безразличие, которое ему приписывали, и которое походило на одеревенелость всех чувств.
На перемене он бесстрастно наблюдал, как кучкуются 'Ясики' — так он называл про себя мальчиков, которые учиняли издевательства над Маковеевым, — и ничто не трогало его сердца. Не тронуло даже и тогда, когда Сом, паскудно ухмыляясь, вытащил из угла швабру. Зачем швабра понадобилась ему, ведь не полы он собирался мыть? Но Глеб помнил, что в умелых руках Ясика даже такой невинный предмет, как мочалка, может стать инструментом пытки. Он следил за Сомом, все еще пребывая в равнодушии.