Сом повертел швабру в руках — она была старая, деревянная, с отполированной до блеска коричневой ручкой и массивной перекладиной внизу. Вертеть швабру было не так безопасно, как оказалось. Один раз он высоко поднял ее и чуть не разбил стеклянный плафон под потолком; второй раз, как бы задумавшись, опустил ее на голову Маковеева. И поскольку Маковеев с каким-то неведомым упрямством давал себя бить, то опустил еще раз. Мел широко раскрыл свой мелкозубый рот и гоготнул.
Тут же, словно гоготанье это было сигналом, встал с места Ясик и толкнул Маковеева в плечо. Он толкнул его не больно, а будто приглашая по-дружески участвовать в чем-то интересном. Маковеев понял это приглашение, но продолжал сидеть на месте.
Его вытащили из-за парты. Вывели перед классом и поставили у доски. По лицам их Глеб видел, что никто не собирается бить Мака или истязать, и непонятно было, зачем он им понадобился. Но и Ясик был не так прост. Он и сам разгадал Маковеева, а именно: что наибольшую пытку ему доставляет не боль, а проявленное к нему внимание.
Проверив для чего-то, хорошо ли застегнуты на пиджаке Маковеева пуговицы, Ясик дал команду начинать.
Сом подошел с деловым видом к своей жертве, взял ее за руку. Вопреки своему обычному поведению, Маковеев на этот раз поостерегся — он с боязнью посмотрел на швабру и даже сделал попытку бежать, чего с ним раньше не происходило. Сом заметил это испуганное движение, и оно вдохновило его. Он смело оттопырил рукав (не рука, а рукав был нужен ему!) и просунул туда черенок от швабры. Он просунул его больше чем на треть, так что черенок под пиджаком дошел до лопаток, а рука у Маковеева стала несгибаема и торчала под прямым углом к туловищу. По классу прокатился смешок. Все притихли и ждали что будет. Сом продолжал пропихивать швабру, и к удивлению всего класса Маковеев начал сопротивляться. Это выражалось в том, что он двигал свободной рукой, мешая черенку швабры проскользнуть в другой рукав. Но его сопротивление лишь подзадоривало Сома. Зайдя с другой стороны, Хлебало насильно выпрямил руку Маковеева, и черенок тотчас же проскочил. Он вышел в другом рукаве, поставив и другую его руку под прямым углом к туловищу. Таким образом Маковеев оказался распят.
Он был распят на швабре! Весь класс покатился со смеху. Даже те девочки, которые к их забавам относились сдержанно, в этот раз засмеялись. Впервые Маковееву сделали то, что было не больно, но причинили мучения большие, чем когда бы то ни было.
Маковеев потемнел лицом. Его краснота, которая была скоричнева, залила шею и уши. Он еще раз дернулся всем телом, пытаясь вытряхнуть швабру из рукавов, и затих.
Мел скакал вокруг него, как ранний христианин вокруг аутодафе. Казалось, если бы сейчас дали команду развести под распятым костер, он первый бросился бы искать дрова. Не зная, чем выразить свою радость, он то подскакивал к Маковееву и тыкал ему пальцами в глаза, то тащил его сзади за волосы, выгибая все тело на излом.
Хлебало достал свою трубочку, сделанную из шариковой ручки, и принялся что-то уж слишком долго и методично жевать. Он не выражал нетерпения, не скакал и не радовался. Хлебало стал точно напротив Маковеева и, отжевав, сколько было положено, плюнул в него. Он целился в глаз, но попал в переносицу. Это вызвало у него досаду. Он снова стал жевать, мелко и быстро работая челюстями. Сом в это время подошел и ударил Маковеева под дых. Наблюдая, как тот корчится, Сом улыбался. Маковеев согнулся, лицо его исказилось, но он нашел в себе силы выпрямиться. Тогда Cом ударил его в пах, и Маковеев упал на колени.
Тут же Хлебало принялся плевать ему в лицо из трубочки, да с каким-то поднявшимся вдруг остервенением. Он вошел в азарт и уже не целился в глаз, а хоть куда-нибудь: в щеку, в нос, в ухо. С особым упрямством он хотел попасть в ухо, и, зайдя сбоку, полуприсев, плюнул. Тут впервые Маковеев ойкнул. Он не стонал от боли, когда его били в пах, а ойкнул, как девочка, от плевка в ухо. Это 'ой!' произнесенное так звонко и так нечаянно, пробудило в Глебе неведомые силы.
Он молча поднялся. Никто не заметил его движения, мучители были слишком увлечены своей жертвой, а зрители — новым зрелищем. Еще секунда, и он сделал шаг в направлении веселящейся компании. Глеб смотрел, как всегда, хмуро и будто не желая вовсе смотреть. Чувствительный Ясик резко обернулся к нему. Все притихли. Глеб продолжал двигаться между партами; ему казалось, что происходит это очень медленно. Он успевал замечать затылки своих одноклассников, которые оборачивались на него изумленными лицами; пушистый хвостик Аленки мелькнул и пропал, и пронзительно синие глаза Володи Ясеневского блеснули где-то в углу. Все оставляло его равнодушным.