Жена его, тридцатишестилетняя блондинка с немного отекшим лицом, в этот день не вышла на работу, и новости местного телевидения, включая криминальную хронику, передавал совсем другой диктор.
Валерия узнала все это только вечером следующего дня. Она обычно не смотрела телевизор, но, проходя через зал, услышала знакомое имя и остановилась. Мать лежала на диване, выронив пульт и совсем не обращая внимания на то, что делалось на экране. Валерия прибавила звук, но диктор как раз закончил свой монолог. Она хотела позвонить Даше и взяла уже в руки телефон, но отложила его — никогда нельзя знать, чем занимается Даша в то время, когда разговаривает с тобой.
Задумавшись, она посидела с пол часа перед включенным ноутбуком, тупо глядя на рабочий стол, где бесконечные зеленые луга соединялись на горизонте с бесконечным синим небом, затем попробовала читать Харуки Мураками, но сегодня он показался ей слишком тягучим и малопонятным. Валерия закрыла японского классика и вдруг почувствовала, как непоправимо перекосилась ткань бытия. Мир пронизывала чудовищная дисгармония, и она была к ней как-то причастна.
Когда она опомнилась, будильник показывал первый час ночи. Странно было то, что в такое время телевизор звучал как громкоговоритель, и по всей квартире ярко горел свет. Обычно мать выключала все, когда ложилась спать, но сегодня почему-то забыла. Валерия прошла в зал, подняла с пола пульт, выключила телевизор и направилась в кухню, когда услышала:
— Поставь, пожалуйста, кофе.
— Ты же на ночь не пьешь, — удивилась она. Но больше всего удивилась тому, что мать сказала это совсем не сонным голосом, а таким, как будто и не засыпала вовсе.
Она поставила кофе, просмотрела какую-то газету, валяющуюся на столе — это оказалась программа телевидения, потом лениво листнула журнал. В этот момент на кухню вошла Инга. Валерия подняла взгляд от журнала и не узнала ее лица.
— Я была у Даши… — заговорила Валерия и осеклась.
Потому что мать взглянула на нее взглядом потустороннего существа, и видно было, что для этого взгляда она собрала все свои силы.
— Она сказала… — продолжила нетвердо Валерия, — что сегодня видела его.
Инга отвернулась. В повороте ее головы и во всем положении тела Валерии почудилось что-то новое: как будто мать хотела скрыть от нее выражение своего лица.
— Он приходил к Дашке в бар.
Инга не отвечала.
— Ты слышишь? — повторила Валерия тихо.
— И что теперь? — спросила Инга грубо и вызывающе. Такого тона Валерия не слышала от нее никогда.
— Ничего… — проормотала она. — Просто Дашка видела его, и все.
Инга налила себе кофе и подкурила сигарету. Затянувшись, она поднесла чашку к губам, но не отпила, а лишь вдохнула его аромат. Она смотрела сквозь дочь и выдыхала дым прямо ей в лицо, не замечая этого.
Валерия еще раз посмотрела на мать, и сейчас ей расхотелось упрекать ее за этот дым, грубить или говорить что-то резкое. Она украдкой наблюдала за ней в течение минуты, за которую успела почувствовать жуткий голод, охвативший ее вдруг. Затем открыла холодильник, отрезала себе колбасы и хлеба и начала все это торопливо есть.
— Сделать тебе? — спросила Валерия, имея в виду бутерброд.
Инга покачала головой.
Валерия с удивлением заметила, что мать сидит в том же одеянии, в котором она оставила ее утром: велюровом халате и люрексовых колготках. На шее блестела тоненькая золотая цепочка с кулончиком в виде месяца, которую Инга не надевала уже, наверное, лет сто. Макияж ее был безупречен, и только прическа слегка примялась от лежания на диване. Но при всем этом выглядела она как человек, только-только оправившийся от тяжелого отравления.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Валерия.
— Хорошо, — ответила Инга.
— У тебя темные круги под глазами.
— Ничего.
— Ничего?
Валерия не помнила, чтобы мать когда-нибудь выказывала безразличие к своей внешности.
— И еще отеки, — сказала она, наблюдая за ее реакцией.
— Ничего, — повторила Инга.
Сигарета ее почти полностью истлела в руке.
***
Это было на третий день после всего случившегося. Валерия проснулась и села на кровати.
— Мам, — позвала она и прислушалась к тишине. — Мама… — но никто не откликнулся.
Она вышла в зал, потом на кухню, заглянула в туалет, но и там матери не было.
Иногда, чтобы не досаждать дочери дымом, Инга выходила курить на площадку. Валерия выглянула за дверь, но никого там не нашла. Она стояла в одних тапочках и накинутом второпях материном халате. Несколько минут Валерия созерцала синие панели с меловыми потеками, потом, сама не зная зачем, стала медленно спускаться вниз. Она подолгу стояла на каждой ступеньке, прислушиваясь к звукам подъезда. Подъезд молчал. Из-за дверей не доносились детские крики, не грюкали сковородки и кастрюли, и крикливые домохозяйки не выясняли отношения со своими благоверными. Валерия не заметила, как оказалась на втором этаже. Здесь впечатление дисгармонии усилилось так, что на минуту ей расхотелось жить. Она увидела, что стоит лицом к той злосчастной квартире: деревянная дверь, покрашенная коричневой масляной краской, а на ней покосившаяся цифра '8'. Вообще-то должно было быть '28', но двойка с незапамятных времен куда-то исчезла. Дверь была опечатана. Неожиданно, в этой тишине послышались звуки шагов снизу и слова: