В середине вечера народ опьянел, подобрел, опростился, начал хаотично перемещаться по залу, рассредоточился за столами не по должностям, а по интересам, и наступила, наконец, непринужденная, дружеская атмосфера.
Позвали музыкантов. Две девочки и один мальчик выделывали коленца на своих скрипках, и из всех присутствующих одни оставались еще трезвыми и помнили, зачем они сюда пришли. Видя такую расслабленность подчиненных и сам подавая пример, Юлдасов заказал себе кальян, который и водрузили перед самым его лицом на покрытый белоснежной скатертью стол. Это было немного неудобно, потому что кальян загораживал от него половину пространства, но к тому времени Юлдасов уже пребывал в своем особенном, теплом и понятном только ему одному мирке, который с этим пространством соприкасался лишь символически.
Мальчик со скрипкой подошел к нему и стал наигрывать удивительный пассаж. Юлдасову захотелось плакать. 'Зачем он так играет'? — думал Юлдасов, крепясь и оглядывая черный фрак, маленькую черную жилетку и белоснежную манишку музыканта. Он достал несколько купюр, неловкими пальцами рассыпал их по столу, откуда они уже исчезли сами, как будто испарились. И мальчик, и деньги — все тонуло в туманной дымке, все качалось; мир выгибался, растягивался, предметы и лица приобретали несвойственные им пропорции.
Юлдасов отодвинул кальян и уставился в зал. До того, как мысли его были заняты мальчиком, деньгами, сидящим рядом человеком с карточкой 'генеральный директор', он чувствовал себя хорошо, во всяком случае, сносно. Он чувствовал себя человеком, имеющим твердую опору под ногами, в окружении искаженных, но реально существующих предметов. Когда же он позволил своему взгляду не задерживаться на лицах и вещах и отпустил его, с ним произошло невероятное — Юлдасов вдруг полетел. Он летел не так уж медленно, по направления строго вверх, со скоростью быстро поднимающегося лифта. Он летел и летел до тех пор, пока вокруг него не сгустилось безвоздушное пространство, и он не стал задыхаться. Потом началось резкое падение. Скорость была вдвое выше прежней, и это доставило ему опасное наслаждение. Чем ниже он опускался, тем сильней захватывал его момент падения, и тем яростней стучало в голове. Так повторилось несколько раз, после чего Юлдасов, насильно вырвав себя из этого сладкого марева, встал из-за стола и пошел проветриться. Лицо его, застывшее в улыбке, выражало полную погруженность в мир идей и ничего общего с этим бренным миром не имеющее. Чубчик на голове сам собою взбился в высокий кок, как бы подтверждая этим, что хозяин его только что вернулся из полета с огромной высоты и на нешуточной скорости.
Из зала на улицу долетали звуки скрипки, которые вносили в его экстаз ноту боли. Странно — музыка была веселая, но чем ярче была ее веселость, тем ощутимей становилась боль. Он дышал прохладным воздухом.
Вот уже скрипка переменила свой голос. Теперь он был нежным и чуть-чуть грустным — таким бывает в самом раннем детстве голос у мамы. 'Зачем он так играет'? — снова подумал Юлдасов, ощущая в своем сердце уже не боль, а давящую тяжесть.
Через несколько минут он вернулся к обществу: красные лица, фигуры, шатающиеся из одного конца зала в другой, разговор всех сразу, и этот мальчик, стоящий одиноко в своем фрачке. Фрачок, жилетка, приглаженные воском волосы и огромность этого зала — все делало его похожим на маленькую статуэтку. Крохотная скрипка, зажатая под подбородком, белое разрумянившееся личико и ясный взгляд — зачем они здесь?
Он снова видел лица, предметы, пространство, ограниченное потолком и стенами, и испытывал от этого сильное разочарование. Мысли потихоньку начинали собираться в кучку, тоска по прервавшемуся полету становилась все слабей, пока совсем не затухла, и Юлдасова придавило тяжелой волной обыденности. Он попытался влиться в общество, стать однородным с этими шатающимися существами, но чувствовал, что у него плохо получается — при его появлении существа, как по команде, расступались, образуя вокруг него вакуум. Тогда Юлдасов вышел в вестибюль, откуда хорошо был виден весь зал, и решил наблюдать.
Когда музыкант уже закончил играть и раскланивался, Юлдасов поманил его пальцем. Непонятно было, кому он кланялся — все сбилось в этом зале, превратившемся в один гудящий улей. Ах, да — ведь это была статуэтка, заведенная куколка, и ей дела не было до обстановки! Мальчик не увидел жеста Юлдасова, зато его очень хорошо заметила девочка, которая стояла поодаль; она-то подошла и шепнула что-то мальчику. Тот быстро обернулся.