Скрипач подошел к Юлдасову, сделал короткий поклон и встал без слов, заглядывая в пьяные глаза. Вблизи ему оказалось лет тридцать. Впереди у него имелись две широкие, тщательно прикрытые соломенными волосами залысины.
— Зачем ты так играешь? — спросил Юлдасов.
Эта простая фраза вышла у него что-то уж слишком растянутой и нечеткой.
Мальчик заморгал ясными и ничего не понимающими глазками.
— Зачем ты так играешь? — повторил он. И к ужасу своему почувствовал, что начинает заваливаться.
Он обрушился на музыканта, словно куль с мукой. Тот покачнулся под его тяжестью, но устоял. Юлдасов, соображая, как бы придать своему телу более достойное положение, ощутил в горле спазмы. Он всхлипнул два раза, попытался искать в карманах платок, но, уткнувшись в теплую надушенную макушку, совсем обмяк.
К ним уже бежали два откуда-то взявшихся крепких и совершенно трезвых парня. Юлдасова бережно взяли под руки и повели.
— Стой, — рванулся он, вытаскивая из кармана вместо платка оставшиеся там купюры.
Он рассыпал их по сверкающей плитке вестибюля, и один из парней бросился подбирать.
Размазанным жестом Юлдасов указал на музыканта, и парень передал ему деньги.
— Уйди, уйди! — взвизгнул он, плача. — Зачем ты так играешь!
Мальчик поклонился и отошел. Вернувшись в свой уголок, он ловко уложил скрипку в футляр, еще ловчей пересчитал деньги и, деловито переговорив с девочками, убрался вон.
Так закончился первый день конференции.
***
Проснувшись под утро, Юлдасов потрогал белоснежные гостиничные простыни, напоминающие на ощупь мелкозернистую пластиковую сетку, посмотрел на картину с изображением бурного водопада, и вспомнил, где он. Пролежав около получаса с грустными мыслями, он вспомнил мальчика, вспомнил девочек, свое падение, крик 'уйди!' — и ему до боли захотелось с кем-нибудь поговорить. Юлдасов набрал номер Валерии.
— Спишь? — проронил он в трубку, и сам поморщился от несвежести своего дыхания.
— Сплю, — ответили сонно на том конце.
— А я нет, — доверительно сообщил Юлдасов, глядя, как в окнах сереет рассвет.
В телефоне зависла пауза.
— Что же вы делаете?
— Лежу и думаю…
— О чем?
— Сам не знаю, — проговорил Юлдасов в своей обычной неторопливой манере. — Почему все так уродливо?
— Что уродливо?
— Все. Стены, потолок… Передо мной висит картина с водопадом. Очень уродливая, — Юлдасов замолчал.
Молчала и Валерия.
— Извини, что разбудил, — сказал он после паузы.
— Ничего, — мягко ответила Валерия. — Звоните, если что.
— Да… я, может быть, еще позвоню.
Юлдасов нажал отбой.
Слава богу, он не являлся руководителем первого уровня, для которого присутствие на конференции было обязательным. После короткой освежающей прогулки он снова лег в постель и провалялся до обеда. Выхлебав пару кружек крепчайшего кофе, Юлдасов переместился в ванну. В ванной продолжились кофе и сигары, и только к трем часам он пришел в себя настолько, что почувствовал голод. Заказав в номер картошки с говядиной и соленым огурчиком, Юлдасов наскоро поел и вышел во внешний мир.
Бродя по шуршащему гравию, он думал о том, как скучна и предсказуема жизнь. И о том, как она разочаровывает даже в самых своих лучших моментах… вот взять хотя бы Дашу. Ломалась-ломалась, а ведь поехала же с ним. Правда, пока еще смотрит лисой и щурится. Все щурится… Ну да не такой уж она ребенок, должна понимать… Завидев идущего навстречу Сеню Овечку — регионального представителя на юге — Юлдасов поспешил свернуть в сторону, давая тем самым знать, что вступать в разговоры не намерен. Сеня был коммуникабелен, позитивен и занимал активную жизненную позицию, что для дела было хорошо, но в данном случае невыносимо.
Пропустив мимо Сеню, он прошелся два раза мимо окон конференц-зала, где всё уже подходило к концу, и участники волновались в предвкушении ужина. Некоторые из них проснулись с лицами, не многим лучше, чем у Юлдасова, но не могли себе позволить пропустить заседание конференции. Ведь для этого их, собственно, и позвали сюда, поили-кормили и предоставляли всевозможные развлечения. Все для того, чтобы состоялся доверительный диалог, который и записывался на камеру недремлющим сисясином. Запись должна была быть представлена 'самому' по окончании конференции. Сисясин Сахошко нервничал, устанавливая камеру, мудрил с освещением, кряхтел, протискивая свой выпуклый зад между рядами кресел. На лице его была написана задача архиважная, в руках у него была аппаратура архисложная, и все эти мордатые мужики, которые собрались здесь почесать языками, просто мешали ему выполнять свое дело.