Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух,
Он посмотрел на Дашу в темноте.
— Я знаю, где здесь родник. Хочешь, покажу?
Даша промычала что-то невнятное. Ему хорошо было искать родник — он широко загребал рыхлую лесную землю своими огромными ступнями. А куда было деваться ей, на шпильках и в тоненьких колготках на десять дэн?
— А вот еще, — торопясь, говорил Юлдасов, — пока не забыл:
Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бессмысленно кривится диск.
Нравится?
— Да, — она помолчала. — Значит, вы стихи любите?
— Нет. Но этот вертится у меня в голове.
— А как вы его запомнили?
— В школе выучил. Постой, постой… И медленно пройдя меж пьяными… Пройдя меж пьяными… А!
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука…
Ты что, дрожишь?
— Нет.
— Дрожишь, — он обнял ее за плечи.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино
— У нее кто-то умер?
— У кого?
— У этой дамы в стихотворении?
— М-м-м…
— Почему шляпа с траурными перьями?
— Не знаю. Не я писал.
— Сергей Вадимович…
— Что?
— Вы говорите, ёжики.
— Ёжики? Что ёжики?
— Потом говорите, я дрожу.
— Ну и что?
— Ничего. Только как же вы перед этим говорили об американцах?
— Даша… какой ты еще ребенок. Ты обиделась?
— Я не обиделась, но… всё-таки.
— Это просто бизнес, Даша. Ничего личного.
— А когда вы дали свой шарф — это тоже ничего личного?
— Даша, поверь, я тебя не обижу.
— Вы говорили, я такая одна.
— Говорил.
— Это тоже бизнес?
Юлдасов взял в руки ее лицо и попытался рассмотреть его при тусклом свете, пробивающемся с неба.
— Да ты плачешь, что ли?
— Нет. Просто я не могу вас понять.
— А ты хочешь меня понять?
— Хочу.
— Даша… Даша, я думал…
— Думали, я соглашусь на американцев?
— Да.
— А я почти уже согласилась.
— Да?
— Да. Только я не ради перспектив согласилась. Я ради вас.
— Даша… что же ты такая…
— Какая?
— Пойдем, — произнес он строго. — Холодно уже, и поздно.
— А как же родник?
— Поздно уже. Завтра подведение итогов. Я хочу присутствовать.
Они начали выбираться из темноты. Вот уже голоса участников конференции приблизились, навстречу им попалась вспугнутая парочка. Юлдасов с Дашей отвернулись и сделали вид, что никого не заметили. Те тоже отвернулись и тоже не заметили. Под ногами захрустела рукотворная песчаная тропинка. Юлдасов угрюмо молчал.
— А знаешь, что там в самом конце? — спросил он, когда они уже вышли на свет.
— Что?
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне…
Только мне… — повторил он, — Только мне… Нет, забыл. Не помню.
19. Слежка
— Расскажи, что случилось с твоим ребенком.
Леночка едва узнала своего друга: от худобы лицо его стало треугольным, глаза, бывшие когда-то острыми, как пики, смотрели тускло перед собой.
— Ребенок… — заговорила Леночка, и взгляд ее загорелся, — С отравлением у меня ничего не получилось, и я решила избавиться от него. Ну, после того, как со мной так жестоко поступили. В больницу мне было нельзя. Понимаешь… все могло бы открыться. И тогда… я сделала сама себе аборт. Я засунула туда руку по локоть, там было что-то… что-то живое! Оно бегало по всему животу и пищало. Я слышала, как оно пищало! Если бы ты знал, что мне пришлось пережить… Мне пришлось душить его! Как это было больно, я чуть с ума не сошла. Потом я долго плакала, ведь это была моя кровиночка… Я обливала его слезами, — и действительно, при этих словах из глаз Леночки выступила слезинка. — Но он остался жив!
— Кто?
— Зародыш. Ему было всего четыре месяца, но он уже пищал. Конечно, я не могла держать его у себя. Мне предложили большие деньги. За то… за то… чтобы я отдала его на опыты! У нас в Камышовке есть тайная лаборатория, там проводят опыты над младенцами. Они безобидные, ну, следят там, как они развиваются, делают им всякие уколы. И мой ребенок… это был мальчик. Я его навещаю. Он такой милый! Ему уже больше годика, и такой смышленый. Я, конечно, не говорю ему, кто я, зачем терзать душу. Ты, наверное, думаешь, что я доступная женщина? — спросила Леночка без всякого перехода и сама себе ответила: — Нет. Мой любовник, ну, тот, доктор Борщевский, умолял меня на коленях. Но я не простила его. Слишком велика была цена. Он и по сей день пишет мне письма. Он несчастлив, он проклинает себя. Ах! Какая горькая бывает любовь. Он сделал и меня больной на всю жизнь. Теперь я не могу жить нормальной половой жизнью. Мне больно… я не подпускаю к себе мужа. Он, конечно, страдает. Но он любит меня больше жизни, и готов все стерпеть. Теперь у меня, конечно, тоже есть любовник. Это очень влиятельный человек, я уже говорила… Да-да, тот, у которого жена телеведущая. И еще у него благотворительный фонд 'Детям Украины', знаешь? Так вот, он ночей не спит, думает о детях. Все нерожденные зародыши находятся под его покровительством. Это государственный человек…