Вспомнилась давняя, из юности, ночь. Он и Адам лежали на койках; это были зеленые солдатские койки с досочным подстилом и тонкими ватными тюфяками; о чем говорили в ту ночь, почему оба не спали, Децкий не вспомнил, не в том было дело, припомнились не слова, ощутилась вдруг безупречность чувств той ночи, вообще, тех лет, бесстрашие, радость своего безгрешия, прочность быта, какой установили родители. Отец берег свою совесть; дома любили тех, у кого чистая совесть, презирали тех, у кого нет совести; такая была главная мерка для людей и поступков. Мать и отец спали на голубой кровати с никелированными шариками. Книги стояли на этажерке, и книг было мало, за книгами ходили в библиотеку. Мать десять лет носила одно зимнее пальто с маленьким каракулевым воротником. Когда собирались друзья, пили водку или вино, коньяк никогда не брали - считалось дорого; пили немного, больше беседовали - весело и свободно.
Эти воспоминания о прошлой жизни текли сами собой; всплывали в памяти разные предметы домашней обстановки: бумажный абажур, трофейное, в ржавых пятнах зеркало, алюминиевые вилки и дешевого стекла рюмочки, истертый коврик между кроватями; банки варенья на шкафу. Видя то давнее, исчезнувшее уже жилище семьи, Децкий думал, что во всем обогнал он своих стариков, что им и не снились хрустальная люстра в гостиной, и мягчайшие матрацы, где в шелк были затянуты тысячи тонких, нежных пружин, и гарнитур в стиле барокко, и костяной фарфор, и серебряные ножи, и облицованная зеркалами ванная, - многого он достиг, такое, как здесь, родители видели исключительно в кино. Одного не было у него - спокойствия и чистоты на душе. А у них было.
Вот почему Паша стал спиваться, подумал Децкий. Совесть ныла.
У Адама чистая совесть. У следователя тоже скорее всего чистая. У Катьки совесть грязная, но она считает, что чистая. У Петра Петровича вообще совести нет. У Данилы тоже совести нет, а думает, что есть. У Виктора Петровича если и была, то слабая - издохла. У Катькиного коллекционера, коль дружит с Катькой, тоже грязная совесть. И ничего живы, здоровы и дальше будут здравствовать. Чистота на душе - дело роскошное, подумал Децкий, не меньшего требует эгоизма, чем темнота. Вот у Адама все чисто, все честно, но какой ценой? Сидел над талмудами, приносил в дом сто рублей, и жене приходилось надрывать жилы, и остался один как перст. И отец грешить избегал, зато мать пахала и на службе, и дома, каждый рубль в уме пересчитывала. Разве Адам - настоящий мужчина? И отца - хоть и славный был человек - трудно назвать настоящим мужчиной. Мужчина добытчик, в прежние времена оружием добывал, сейчас нельзя оружием - надо хитростью да умом. А грязная совесть, чистая совесть - это для школьников. Самоутешение глупцов: хоть глуп, зато совесть чиста. Лучше без совести ездить на машине, чем, кичась совестью, таскаться пешком... Поздно о такой чепухе думать. Теперь уже, чтобы совесть очистилась, надо в тюрьму лет на восемь засесть. Дорогая цена, сказал себе Децкий, не по товару.
С этими мыслями он заснул, с ними же и проснулся. Позвонил Ванде - она ночевала у Веры, накормил сына, напился кофе и поехал в горотдел. В пять минут десятого он вошел в кабинет майора.
Как он и ожидал, при следователе сидел его молодой фатоватый помощник - в настоящих джинсах, рубашке на кнопочках, с выставленным наружу браслетом автогонщика.
Децкому предложили сесть, он сел и вопросительно уставился на Сенькевича.
- Не хочу скрывать от вас, Юрий Иванович, - сказал Сенькевич, - что я испытал немалое удивление, узнав о вашем следствии...
Вот оно, то важное дело, подумал Децкий и испытал облегчение.
- Не буду предъявлять вам претензий, - говорил Сенькевич. - Вы и сами, надеюсь, сознаете, что выступать от имени уголовного розыска не имеете права. Частное следствие потому и называется частным, что не связано с официальными органами дознания. Тем более что в нашей стране институт частного следствия не разрешен вообще. Я обязан вас предупредить, что вы стали на грань противозаконных действий. Хорошо, однако, что вы немногое успели.
- Мне было интересно, - сказал Децкий.
- Я понимаю ваши побуждения, - кивнул Сенькевич, - и подходить к делу формально мы не будем. Поговорим по существу. Итак, вы - частный детектив, мы - официальные следователи, и вот мы встретились поделиться мыслями по делу хищения с вклада двенадцати тысяч рублей.
Хоть и было сказано "поделиться мыслями", но Децкий понимал, что здесь, в этом кабинете, ни о каком обмене мыслей и речь не зайдет, а придется ему рассказывать, причем убедительно рассказывать, сшивать правду с ложью прочно. Ему стало не по себе.
- Вы позвонили в таксопарк и попросили назвать таксистов, ездивших в Игнатово двадцать четвертого июня до одиннадцати часов, - сказал Сенькевич. - Зачем?
- Я думаю, что воровство, - сказал Децкий, - мог совершить или кто-то из сберкассы, или какой-нибудь сосед, или кто-либо из друзей. И я решил проверить своих, чтобы не оставалось сомнения в личных отношениях. Единственным человеком, который стал под мои подозрения, был Павел.
- Почему он? - спросил Корбов.
- Потому что на дачу, как я узнал, он ехал в электричке один. Никто его не видел. Я предположил, что он мог доехать в Игнатово на такси и тут смешаться с пассажирами электропоезда.
- Разве вы ему не доверяли? - спросил Сенькевич.
- Доверял, как себе. Но подозрение возникло. Я хотел проверить...
- Когда вы обратились к таксистам, Пташука уже не было в живых, сказал Корбов. - Какой смысл имела такая проверка?
- Никакого. Но мне надо было снять сомнение.
- Значит, из всех друзей вы заподозрили только Пташука? - спросил Сенькевич. - Его одного?
- Да, - сказал Децкий.
- Почему же все остальные вне подозрения?
- Они ехали парами.
- А если они парами приехали в такси?
- Этого не может быть, - ответил Децкий.
- Почему?
- Никто из них не знал о вкладе.
- А ваш брат?
- Не подозревать же мне брата, - сказал Децкий.
- Вы давно дружили с Пташуком? - спросил Корбов.
- С института.
- Значит, лет двадцать. И все же усомнились?
- Надо же на кого-то думать.
- В честности остальных ваших знакомых вы не сомневаетесь?
- Нет.
- Только в честности Пташука?