Роман, подойдя к столу, протянул кандидатскую карточку, продолжая следить за выражением лица майора. Тот внимательно рассмотрел ее с обеих сторон, раскрыл, взглянул исподлобья на Романа, сверяя фотокарточку с оригиналом, и нажал под подоконником кнопку. На стене зажегся фонарик с матовым стеклом. Майор просветил листок. Роман даже со своего места увидел на листке большие буквы: «ВКП(б)». Майор вернул Роману кандидатскую карточку.
— А теперь скажи, что ты натворил.
— Много чего, всего не перечислишь, дня не хватит, даже если подсчитать приблизительно.
— Как все это понимать?
— Подрывал эшелоны, жег мосты, убивал врагов, потом учился, любил, ненавидел. Видите, сколько всего натворил. А еще взорвал стену разрушенного бомбежкой дома. Заготавливал кирпич для строительства техникума. За это в милиции сидел.
— И ты сбежал? — майор даже оживился.
— Зачем же мне было убегать. Меня освободили, и за то, что кирпича впрок заготовил, директор мне премию выдал.
— Эшелоны, мосты, это ведь в тылу врага? — снова исподлобья посмотрел майор.
— Да уж не теперь, конечно. В войну просто так не награждали.
— Значит, ты никакой вины за собой не чувствуешь? Скажи, а почему тебя управление Днепро-Двинского бассейна разыскивает?
— Вон оно что! Сразу бы так и сказали, а то взялись партийные документы проверять, будто я их подделал. Дело в том, что меня сюда направляли для изучения военных катеров. Ну, а я поступил к вам.
— Почему же написано, чтобы тебя немедленно направить в их распоряжение?
— То есть как, а учеба? Вы сообщите им, что я учусь и ехать мне туда нет никакой необходимости.
— Ты, наверное, не знаешь, кто тебя вызывает.
— Как не знаю? Полковник, из нашего пароходства.
— Начальник отдела кадров. Я тебя здесь не имею права задерживать.
— И начальник училища, если захочет, не удержит?
— Не знаю, наверное, не сможет.
— Что же я преступного совершил? В любом случае к ним я не вернусь, они же мне сами сказали, что дело это добровольное.
— Но ты согласился.
— Ну и что? А теперь передумал.
— Ладно. Я схожу к начальнику училища, потому что мы думали отправлять тебя с сопровождающим.
Майор ушел к начальнику училища, Роман остался ждать в коридоре. «Что же это происходит, — думал он. — Я на гору, а черт за ногу». Но долго оставаться наедине со своими невеселыми мыслями Роману не пришлось. Его вызвали к начальнику училища.
— Почему же ты мне раньше не признался, партизан ты этакий? А я беспокоюсь, все думаю, что же он там мог натворить? Ведь твоя судьба мне вовсе не безразлична. Считал, что ты станешь гордостью нашего флота. Говорят, стихи хорошие о море пишешь, да я и сам некоторые читал в стенной газете, понравились. Как теперь прикажешь нам с тобой поступить? Мне лично понятно, почему тебя отзывают. Они не хотят потерять тебя, тоже, наверное, беспокоятся. Выдадим тебе билет туда и обратно, паек, на сколько нужно. Утрясай свои дела и возвращайся. — Начальник училища сделал паузу и добавил: — Если отпустят.
— Я ведь отстану в учебе.
— Ничего, у тебя неплохие успехи, наверстаешь, партизан морской, — рассмеялся начальник училища. — Значит, договорились, до встречи.
Роман вышел, коридор, словно палуба, раскачивался у него под ногами. Ему, конечно, и самому хотелось в свою родную Белоруссию, а главное — встретиться и поговорить с Надей. И в то же время опасался этой поездки, потому что майор предупредил, что начальник отдела кадров Днепро-Двинского бассейна может его и не отпустить. Ничего, начальник училища как-никак контр-адмирал, и полковник вряд ли решится на это.
Он постарается убедить его и вернется обратно.
В тот день Роман уже не был на занятиях. Он получил сухой паек на неделю, билет, сходил на базар, купил винограда, не забыл зайти в магазин, где купил для Нади мастерски сделанную искусственную розу. Такие цветы были тогда в моде, девушки пристегивали их к вечерним платьям. Одежда и все вещи вместились в чемодане, а виноград упаковал в коробку, которую дал ему сын генерала, сосед по кубрику. Товарищам своим сказал, что вернется через неделю, если придет ему письмо, пусть спрячут в тумбочку.
Снова вокзал. Роман прикинул, что на место прибудет как раз в воскресенье.
В вагоне Роман устроился на верхней полке, но разные мысли навязчиво лезли в голову и не давали уснуть. Смежив глаза, он видел серую лошадь на заливном лугу, колосящуюся рожь, именно то, о чем в детстве напевала ему перед сном мать. И то ли от воображения, то ли от ровного, беспрерывного постукивания на стыках колес поезда, только под самое утро исчезли и лошадь, и рожь, и стук колес. Роман на короткое время забылся. А вскоре и рассвело. Роман спустился вниз и сел возле окна.