В такси по дороге домой Катя ещё пыталась строить план: рассказать, признаться, сказать правду честно. Ведь она любила его; и потому хотела быть с ним открытой. Но в её голове уже не было места для планов: всё случилось без её согласия, и никакое объяснение теперь не отменит свершившегося.
Они молча разошлись по комнатам. Катя сняла платье и направилась в ванную. Вода была жестокой: то ледяной, то слишком горячей — и кожа почти не давала отдачи, потому что внутри было другое горение. Затем она наполнила ванную и лежала почти час, словно пыталась отмыть не кожу, а смыть ночь. Мысли мелькали отрывками — не сцены, а ощущения: мягкое плывущие сознание, жар, его тёмные глаза, прикосновения, которые вдруг приносили не боль, а облегчение. Она терла кожу почти до крови, пытаясь стереть с себя то, что казалось толстым, липким налётом грязи. «Как моё тело могло отозваться? — думала она. — Как оно могло благодарить его за касания?» Это было для неё предательством собственного нутра, и она ненавидела себя за то, что не испытала отвращения в ту ночь. Ненавидела за то, что чувствовала облегчение. И, наконец, пришло осознание, неприятное, резкое: она не чувствовала отвращения к нему. Эта мысль поразила её. Она была зла на себя. На тех, кто устроил эту ловушку. Но не на него.
Мысли возвращались к людям, которые весь вечер «вертелись» вокруг него: хозяин гостиницы, чьи глаза не скрывали заинтересованности; Виолетта — та, что управляла вечером. Почему в этот раз она даже не предложила деньги? Может потому, что знала, что Катя откажется? «Они решили действовать наверняка, даже не спросив меня», — холодно подумала Катя. Эта мысль придавала ей новую ярость на тех, кто лишил её права выбора.
Она вытерлась, надела халат и, всё ещё дрожа, прошла на кухню. Заварила чай с бергамотом — привычный, тёплый ритуал, который раньше казался простым утешением. Чайник зашумел, наполнил кухню паром и запахом, и это дало крошечную точку опоры.
Когда Алиса появилась в дверях, Катя почувствовала необычную благодарность: за то молчание, которое было важнее любых слов. Они уже давно были не просто соседками — за пару лет совместной жизни они стали семьёй друг для друга. Катя вспоминала, как ездила к родителям Алисы в Полоцк, как принимали её там тепло. Это знание — что где-то есть «свои» — держало её сейчас на плаву.
Вечер стремительно тонул в сентябрьском полумраке. За окном фонари размазывали янтарные круги по асфальту, клён в свете лампы казался, словно расписной; мир будто притих, давая двум девушкам право на откровение. Катя стояла у плиты спиной к подруге и тихо спросила:
— Будешь?
Алиса кивнула. Катя поставила вторую чашку, разлила чай и уселась на подоконник; Алиса устроилась на диване под пледом. Молчание было коротким и нужным — и только позднее оно распадётся на слова.
Катя долго смотрела на клён в свете фонаря. Слезы ушли, но в горле ком. Тоска по дому, по тёте Наташе, по их кухонному столу под абажуром обожгала ровно так же, как память о той ночи. И наконец она заговорила, голосом тихим, надломленным:
— Он прав… — выдохнула она. — Во всём. Я сама виновата. Надо было уйти раньше.
Пауза растянулась, как тянется смычок перед последней нотой. Мысли, которые добирались до слов тяжело, наконец обрели звук.
— Ты помнишь, я говорила — «только фон, только статус»? — начала она. — Я сразу сказала Виолетте: никаких интимных продолжений. И получала в два раза меньше. Я держалась ради нас. Ради Кости. Я хотела копить на свадьбу — платье, чтобы он гордился, чтобы не было стыдно… чтобы всё было честно.
Алиса придвинулась ближе и, как могла, поддержала лёгким касанием плеча. Катя вздрогнула — но не оттолкнулась. Поддержка была дороже любых слов.
Она рассказала про вечер — не всё, не по минутам, а то, что оставалось острым: как он был важным гостем, как весь вечер вокруг него вертелось всё; как она почувствовала его взгляд; как однажды он попробовал подкатить, и она чётко отшила его; как Виолетта в конце вечера поднесла стакан с соком; и как через полчаса «всё поплыло»: мир стал мягче, музыка — громче внутри, кожа — слишком чувствительной; как она уже не контролировала себя, как просила и как, странно, была благодарна за облегчение, которое приносили прикосновения; как утром была рвота, бессилие, как она не могла соображать и вызвала такси.