— Катюша… Ты уже достаточно взрослая. Может, сейчас ты меня не поймёшь. Но ты вырастешь. Превратишься в красавицу. Ещё красивее меня. Ты влюбишься. Так, что кроме него тебе никто не нужен будет. И вот тогда ты поймёшь меня. А пока… знай. Я люблю тебя.
Эти слова не напугали Катю. Она не поняла, что это — прощание. Она просто крепче прижалась к маме и молчала.
А потом мама поднялась. Взяла сумочку. Накинула пальто. И ушла. Спокойно, словно на прогулку. Как будто в магазин за хлебом. Но больше не вернулась.
Мама ушла. И уже в тот же вечер отец вернулся домой сильно пьяным.
Он ничего не объяснял Кате, будто между ними и не должно было быть слов. Лишь молчание и запах перегара.
А в воскресенье утром он всё-таки заговорил:
— Мама вчера подала документы на развод. Теперь она будет жить с другим мужчиной. А ты останешься со мной.
Голос его был глухой, разбитый. Катя слушала и не верила. Внутри всё сжималось.
К вечеру её бросило в жар. Температура поднялась так, что она уже не могла подняться с кровати.
Потом была больница. Лихорадка. Одиночество. Белые стены и холодное железо кровати. Она лежала и ждала — жадно, с надеждой — что мама вот-вот придёт, сядет рядом, возьмёт за руку. Но мама не пришла. Ни разу.
Только отец навещал её. Хмурый, с запахом спирта, но он приходил. А мама — нет. И эти три недели показались вечностью.
Когда Катю выписали, отец уже успел забрать документы из школы и часть вещей из квартиры.
— Я не могу работать на одном заводе с твоей мамой и её новым мужиком, — сказал он устало. — Мы уезжаем к бабушке.
Переезд в деревню казался обещанием передышки. Там, где бабушка всегда встречала Катю пирожками и лаской, должно было стать легче. Но легче не стало.
Первой встретила их бабушка — папина мать. Её лицо перекосила злоба, едва она увидела Катю.
— Где эта крашеная мразь? — выкрикнула она сипло, будто каркнула. — Шоб она в аду горела со своим ёбарем! Шлюха! Блядь подъездная!
Катя съёжилась, сделав шаг назад. Но бабушкин взгляд вонзился в неё.
— И ты такая же! На кого похожа? Не на моего сына точно! Высокая, костлявая, с рожей прыщавой! Подкидыш сучий! Это та змея нагуляла тебя на чужом хрене, вот и всё!
Катя не заплакала. Слёзы будто высохли внутри. Она только прошептала:
— Мама… любила нас…
— Любила?! — взвыла бабка. — Да ей бы хрен в глотку! Чтоб молоко в сиськах скисло, чтоб сдохла под тем своим ублюдком!
И только тётя Наташа встала между ними. Высокая, решительная, с огнём в голосе.
— Всё, мама, хватит! Она ребёнок. Если не замолчишь — я заберу Катю и уеду.
Отец молчал, будто онемел. А Наташа, повернувшись к нему, продолжала:
— Ты мужик или кто? Смотри, что мать делает с ребёнком! Она её ломает! А ты стоишь и молчишь!
Катя впервые за долгое время расплакалась. Но слёзы были не от боли — от облегчения. Кто-то наконец встал за неё.
Дальше всё пошло по кругу. Отец пил. Неделями, без просвета. Бабушка жалела его, как мальчишку, а на Катю лила весь свой яд. Только тётя Наташа оставалась рядом, сходила с ней в местную школу, оформила документы.
Однажды какие-то мужики принесли отца на руках — он не мог идти сам. В ту ночь бабушка особенно громко причитала над ним, а Катю и её маму обливала проклятиями. Даже Наташа не смогла сдержать её.
Через три недели отец вошёл к дочери утром. Лицо серое, глаза красные. Перегар висел в воздухе.
— Катюша… знакомый зовёт меня на вахту. В Сургут. Уезжает через месяц. Я согласился. Я не могу здесь. Я думал станет легче в деревне, но нет. Здесь всё напоминает о ней.
Он замолчал, словно слова застряли в горле. Потом добавил:
— Если останусь — сопьюсь. Я не хочу, чтобы у тебя был отец-алкоголик. Мы с Наташей поговорили… Она оформит опеку. Так будет лучше.
Катя больше не слышала. В голове стоял звон. Два месяца назад её бросила мама. Теперь уходил отец. Она была никому не нужна. Никому. Только Наташе.
Отец перед самой вахтой съездил в Слуцк, оформил развод. Квартиру сдал. Деньги велел Наташе забирать и хранить для Кати. А потом уехал.