— Почему ты не спросила? — выдохнула Катя. — Почему решила за меня?
— Потому что ты бы всё равно не согласилась, — холодно отрезала Виолетта. — А у меня не было времени. Ты весь приём морозила Ордынцева. Он горел только тобой, а Игорь прямо сказал: если Ордынцев уйдёт недовольным, он перекроет мне кислород. Всё это было ради него. И что, я должна была потерять бизнес, который строила семь лет, ради твоей принципиальности?
Катя почувствовала, как в груди поднимается волна — и прежде чем успела обдумать, слова сами сорвались:
— Я сдала анализы. Когда будут результаты… я пойду в милицию.
В кабинете повисла тишина. Даже Виолетта, казалось, перестала дышать. Катя услышала собственный голос и сама испугалась того, что сказала. Это был не план, не заготовка. Это вырвалось — но, едва прозвучав, стало правдой. Сказанное уже нельзя забрать обратно.
Виолетта побледнела. На миг в её глазах мелькнуло что-то новое — растерянность, почти паника. Она явно не ожидала сопротивления.
— Катенька, — её голос вдруг стал мягким, почти сладким. — Ну зачем сразу милиция? Я не хотела тебе зла, клянусь. У меня не было выбора, понимаешь? Это Игорь настоял… Он сказал, что контракт нужен любой ценой. Катюша, ну уже ничего не изменить. Провела ночь с ним — ну и что? Он мужчина редкий, сама знаешь. Разве плохо, что у тебя был такой шанс?
Она торопливо выдвинула ящик и положила на стол пачку купюр.
— Давай я компенсирую… Давай договоримся полюбовно.
Катя смотрела на деньги и вдруг ощутила — руки перестали дрожать. Её голос прозвучал твёрдо, холодно:
— Я не продаюсь.
И в тот момент она поняла: страх отступил. Внутри появилась сила — впервые за эти дни.
Тогда лицо Виолетты резко изменилось. Она схватила телефон, что-то быстро набрала и, довольная, подняла глаза:
— Докажи. Докажи, что это я подсыпала тебе экстази. Никто не видел. Я тебе сейчас перечислила годовое жалованье. Докажи, что ты не за деньги трахалась. А теперь убирайся и чтобы я тебя больше не видела. Недотрога нашлась!
Последние слова она почти выкрикнула.
Катя вскочила, развернулась и выбежала из кабинета. На улице дышалось легче — будто с плеч рухнуло что-то тяжёлое. Но облегчение было обманчивым. Вернувшись домой, она снова рухнула на диван, закутавшись в плед, и сидела в темноте, пока Алиса не вернулась с работы.
Первые дни тянулись вязко, серо, безлико. Катя почти не выходила из комнаты: только на пары Алиса вытягивала её за руку, словно тащила из болота. По вечерам они сидели с кружками чая на кухне, но Катя молчала, и в её молчании не было ни покоя, ни отдыха. Всё внутри застыло. Казалось, что жизнь оборвалась в ту субботнюю ночь, и теперь она просто существует.
Мысли вновь и вновь возвращались к тому мужчине. Почему именно она? Почему он выбрал её? Да, она отшила его — резко, жёстко. Но разве этого было мало? И снова поднимались обрывки воспоминаний: его глаза — тёмные, как сама ночь; прикосновения, которые странным образом приносили облегчение. Она ненавидела себя за это. За то, что тело благодарило, когда душа кричала. Но ещё страшнее было другое: она ловила себя на том, что не испытывает к нему ненависти. Боль, стыд, злость на себя — да. Но не на него. Это пугало больше всего.
Через две недели Катя всё же решилась поехать к тёте Наташе. Она не знала, как посмотрит ей в глаза, что скажет. Но тоска по дому жгла всё сильнее.
Деревня встретила её так, как умела только она: влажным воздухом, где смешались запахи прелых листьев и туманом, что клубился между серыми хатами, и шорохом осыпающихся клёнов вдоль её любимой улицы. Октябрь здесь был особенный: хмурый, но родной, с тёплыми окнами и кострами, где пахло дымом и яблоками.
Тётя Наташа ждала у калитки — в тёплой кофте, с доброй усталой улыбкой. Дом встретил её запахом яблочного пирога и золотистым светом лампы над старым кухонным столом. Наташа не задавала ни одного вопроса. Только гладила её по голове, как в детстве, и накладывала в тарелку борщ. Катя ела, и сердце сжималось: вот он, настоящий дом. Здесь её принимали. Здесь её не судили.