Но глубоко внутри он понимал: дело не в Минске. И не в ней.
Дело в нём самом.
А от самого себя не убежишь.
Работа. Работа. Работа.
Он гнал себя, как загнанную лошадь. В офисе все готовились к Новому году: гирлянды, запах мандаринов, смех. А Марк будто на войне. Заваливал отдел развития задачами, требовал новые проекты, новые идеи, новые планы. Чем тяжелее нагрузка, тем меньше времени оставалось на мысли.
Но ночью, когда он закрывал глаза, она приходила. Ведьма. Шлюха. Зелёные глаза, которые смотрели так, будто видели его насквозь. Он просыпался в холодном поту и чувствовал — его душа заражена. Отравлена ею.
Даже Лера, с которой они семь лет жили «как соседи», заметила.
— Ты в порядке? — спросила, мельком глянув на него за ужином.
Он только пожал плечами. Какая разница? Их брак — формальность для родителей, видимость для общества. Чувств там не было никогда.
А вот у Алексея Борто — были. Когда он встречался с Алексеем перед Рождеством в Москве, внутри кольнуло чувство, которого он прежде не знал. Алексей вышел из-за стола, когда ему позвонила любимая девушка, и его лицо засветилось. Живое, искреннее счастье. Вот оно, так и должно быть. Настоящее. Марк поймал себя на зависти. Впервые в жизни признался самому себе: он тоже хочет таких отношений. Чистых, честных. Чтобы по-настоящему. Чтобы рядом был тот самый человек. Чтобы только она. Странно: раньше у него не было такой потребности. Женщины, секс, любовницы — всё это было, но это не про то. А сейчас, увидев Алексея, он понял, что ему не хватает именно этого.
Через несколько дней он просто свалился. В прямом смысле. Коронавирус, от которого он всё это время отмахивался. Работал, игнорировал симптомы. Утром встал с кровати — и упал. Слабость, дыхание будто обожгло изнутри. Его срочно госпитализировали. Новый год он встретил на больничной койке. Лечили лучшие врачи, но месяц оказался вычеркнутым из жизни.
Термометр, кислородная маска, капельницы. Вокруг — писк аппаратов и чужие кашли. Врачи заходили в защитных костюмах, как инопланетяне.
Он то проваливался в сон, то снова выныривал. И в каждом сне — она. Изумрудные глаза. Губы, горячие, сладкие. Тело, выгнутое навстречу. Он протягивал к ней руки — и хватал пустоту. Просыпался и ловил себя на том, что пальцы сжимают простынь.
Иногда в бреду ему казалось, что он должен был не уходить тогда утром. А забрать её. Вырвать из той грязи.
Да, зависимость. Да, клиенты. Но если бы я забрал её — всё было бы иначе. Она была бы только моей. Я бы вытянул её.
А потом приходили другие мысли — как удар по сердцу. Что, если в ту ночь её глаза горели не от страсти, а от порошка? Что, если её стоны были такими же с десятками других мужчин до него и будут ещё после?
Эти качели сводили с ума. Он цеплялся за каждую мелочь в воспоминаниях: блеск кожи в свете лампы, дрожь бёдер, вкус губ. И одновременно — холод её взгляда в начале вечера.
Кто она была на самом деле?
И пока врачи боролись за его лёгкие, он боролся за себя. Но сил уходило больше на неё, чем на болезнь.
Ночь.
Он снова проснулся от того, что в лёгких будто налили свинец. Кислородная маска сдавливала лицо, в комнате горел тусклый свет дежурной лампы. В коридоре кашляли, стонали. Машина «шипела», подавая воздух.
И вдруг — она.
Не дверь открылась, не врач зашёл — просто раз и появилась. Стоит рядом, в том самом платье, в котором он видел её в тот вечер. Глаза светятся, изумрудные, глубокие.
Она нагнулась и тихо шепнула:
— Живи. Ради нас.
От этого шёпота сердце ухнуло вниз. Он попытался дотянуться до неё, но руки в венфлексах были тяжёлыми, как бетон. Пальцы заскользили по простыне, схватили воздух.
Она улыбнулась — печально, как будто знала, что это всего лишь игра его воспалённого мозга. И растворилась, оставив после себя запах — тонкий, сладкий, как в ту ночь.
Марк задыхался. Приборы взвыли, медсестра влетела в палату, поправила маску.
А он закрыл глаза — и снова видел её. Но уже другой: холодной, с пустым взглядом. Она сидела на коленях у мужика. Смеялась, но смех был резкий, фальшивый.
— Ты думал, что особенный? — её голос стал ледяным. — Я всех так люблю.