Он хотел крикнуть. Но слова застряли в горле, и остался только хрип.
Снова открыл глаза — капельница капала мерно, равнодушно. Он лежал, глядя в потолок, и понимал: его разум рвёт пополам.
Каждую ночь было по-разному. Иногда она приходила мягкой, ласковой, будто спасение. Иногда — как кара, как яд, что уничтожал изнутри. Но всегда — она.
Она поселилась в нём. И чем хуже становилось его телу, тем сильнее вцеплялась душа в её образ.
Через месяц он вернулся домой другим человеком. Не только внешне — похудевшим, осунувшимся, с новым, пронзительным взглядом. Внутри будто выжгли всё лишнее. Боль осталась, но она перестала жечь — превратилась в тихий шрам.
Развод с Лерой прошёл спокойно, почти облегчённо для обоих. Родители пытались отговаривать, но Марк впервые говорил с ними не как сын, а как мужчина, который сам решает свою жизнь. Он не объяснял. Он просто ставил перед фактом.
Работа больше не была единственным спасением. Он всё так же начинал новые проекты, принимал решения, но уже без прежней одержимости. Теперь он умел закрыть ноутбук и улететь туда, где нет связи. Алтай, горы, ледяные реки. Там он словно обнулялся. Там он учился быть наедине с собой и не бояться тишины.
Минск он вычеркнул из маршрутов. Ему не нужен был этот город. Но иногда — внезапно, среди ночи или в шумном ресторане — он ловил себя на том, что ищет её взгляд в толпе. Зелёные глаза, дыхание у виска, горячие пальцы на его плечах. Эти воспоминания приходили, как удар током, — и он гнал их прочь, но уже без истерики. Просто знал: это часть его.
Он не знал её имени. Знал, где искать. Но не делал этого. И убедил себя, что это к лучшему.
Жизнь продолжалась. Он шёл вперёд. С пустотой, которая стала частью его силы. С памятью, которая не давала забыть, но учила быть другим.
Глава 18
Вернёмся к нашей Катюше.
Не знаю, как вам, но пока она моя самая любимая героиня. И за неё я как-то больше остальных переживаю.
Подкрался Новый год. 30 декабря врач отпустила Катю домой до 8 января — как бы «на каникулы». Но строго предупредила:
— Ни геройства, ни «потерплю». Если что — сразу звони или в больницу.
Катя только кивнула. Она понимала: врач не рискнула бы отпустить её даже на денёк, если бы видела реальную угрозу. Но в то же время Катя чувствовала — доктор знала, что положительные эмоции, особенно для беременной, иногда лучше любого лекарства.
Когда она вышла на улицу, навстречу падал снег. Мягкий, крупный — словно кто-то наверху ронял хлопья прямо из мешка.
У ворот ждала Алиса с термосом какао. Катя прижалась к ней, расплакалась. Как ребёнок, уткнувшись в плечо, выдохнула:
— Я просто… очень хотела домой.
Они шли вместе, медленно, по скрипучему снегу. На ресницах у обеих висели снежинки — как у детей.
На следующий день, 31 декабря, они пошли на ёлочный базар на Грушевку. Катя, конечно, старалась себя беречь: перебрала дома полку — и полчаса полежала; приняла душ — и снова в постель. Теперь её жизнь принадлежала малышу, и он диктовал ритм. Даже до базара они добирались пешком не десять, а двадцать минут — две беременные в пуховиках с едва заметными животами шли, как пингвины.
Катя смеялась. Так радостно было ощущать себя не в больничных стенах, а среди огней, шума и запаха хвои.
— Нас должны пускать без очереди, — подмигнула она Алисе.
Ёлку выбирали долго. Хотели живую — пусть маленькую, зато настоящую. С запахом детства. У Кати в памяти вставали зимы в деревне, как Михал Михалыч приносил в дом пушистую красавицу. От этих воспоминаний сердце кольнуло — так захотелось домой, в родную хату.
И вот — нашли. Неровную, с асимметрией, но пушистую и с характером.
— Эта, — решительно сказала Катя.
— Уверена?
— У неё характер.
Пока расплачивались, рядом покупал ёлку мужчина — высокий, в очках, с бородой. Увидев, как девчонки мучаются с выбором и связкой веток, подошёл:
— Позвольте помочь?
Алиса уже открыла рот, чтобы вежливо отказаться, но Катя опередила её улыбкой:
— Разрешим. Только если донесёте до двери. И установите.
Он донёс. Установил. Улыбнулся — и ушёл.
Закрывая дверь, Катя тихо сказала:
— Иногда мужчины случаются. Правда?