Алиса не ответила.
Катя, устав от прогулки, пошла прилечь. Её малыш требовал отдыха, а её саму ждала непростая задача — серьёзный разговор с тётей Наташей. Да, они созванивались почти каждый день, но Наташа всё порывалась приехать. И Катя всё не находила сил сказать правду. Ещё в больнице решила: «До Нового года расскажу. Оставлю всё нерешённое в уходящем году». Она знала, что тётя не осудит. Но слова никак не складывались в голосе. Так и не решилась.
Вечером они украшали ёлку. Пока Катя была в больнице, Алиса накупила стеклянных шаров. Катя боялась прикасаться, но всё равно один уронила — и тот разбился.
— К счастью, — улыбнулась Алиса. — Пусть наши дети будут счастливы.
— Пусть будут друзьями?
— Навсегда. Или даже больше?
Обе рассмеялись. Было так хорошо — дома, рядом с человеком, который стал родным.
На кухне пахло рыбой с лимоном, оливье, картофелем. В холодильнике дожидался «Наполеон» и бутылка детского шампанского. Из колонок играл новогодний плейлист. Катя достала свечи, Алиса включила речь президента.
Они посмотрели друг на друга.
— За нас, — сказала Катя.
— За то, что у нас получится, — добавила Алиса.
Бокалы тихо звякнули. Они попробовали смотреть новогодний огонёк, но через двадцать минут обе уснули. Уставшие. Спокойные. В безопасности.
Катя проснулась резко — от того, что Алиса шептала её имя.
— Катя… Катя…
Катя включила свет.
Лицо Алисы было белым, как простыня.
— Скорую. Быстро.
Алису вовремя доставили в больницу. Слава Богу, всё обошлось. Но Катя так перенервничала за подругу, что уже третьего января сама помчалась в больницу.
Наверное, у каждой беременной страх опережает разум: то, что произошло с Алисой, она тут же примерила на себя. И боялась. Боялась потерять своего сынишку.
Врач внимательно осмотрела её, похвалила за бдительность, но мягко успокоила:
— Всё в порядке. И с вами, и с малышом.
Катю понаблюдали ещё три дня и выписали домой. С условием: при малейшем подозрении — сразу звонок врачу.
— Договорились? — строго спросила акушерка, женщина с тёплым сердцем и настоящей любовью к людям.
Катя облегчённо кивнула.
В квартире было пусто. Только она, ёлка, которая уже осыпалась, и Мирон.
7 января неожиданно приехала тётя Наташа. Катя обрадовалась: они не виделись три месяца. Наташа ещё с порога вгляделась в неё и только и сказала:
— Чего же ты молчала, дурёха? Какой срок?
Удивляться было нечему: животик Кати, обычно впалый, теперь выделялся — уже пятый месяц. Да ещё и гольф подчёркивал его.
Катя кинулась в объятия. Они обе плакали — от счастья, от облегчения. Для Кати это было ещё и признание: тайна больше не давила, не нужно придумывать оправдания, почему она всё это время не приезжала в деревню.
Наташа разделась, прошла на кухню, разложила по полкам сумку с гостинцами. Катя заварила чай, разрезала пирог — и начала рассказывать. Не всё, конечно. Всю правду она не могла выложить.
— Отец Костя? — осторожно спросила Наташа.
Катя отрицательно покачала головой. Наташа больше не настаивала, только взгляд её каждый раз смягчался, когда падал на аккуратный животик.
— Катюша… как я рада. Ты себе не представляешь. Как я рада, что ты не наделала глупостей, — Наташа торопливо выдохнула, боясь, что Катя обидится. — Я рада, что ты не решила избавиться от крошки. Какая разница, кто отец? Главное — он твой. Нет… наш. Ты осчастливила меня. Я горжусь тобой, слышишь?
Катя улыбнулась сквозь слёзы.
— Оттого и не говорила, что знаю тебя. Ты бы моталась ко мне каждый день, и я бы чувствовала себя виноватой. А ещё и Михал Михалыча бы обременяла…
— Ерунда. Он бы возил меня. Час дороги — что это такое?
Они долго говорили, планировали: где в доме поставить кроватку, что нужно купить. Потом пришёл Михал Михалыч, обнял Катю, как родную, вынес осыпавшуюся ёлку, съел тарелку борща — и они с Наташей уехали.
Катя осталась одна. Нет — вдвоём. С сыном.
Дома было хорошо. Уютно. После приезда Наташи даже воздух казался другим, родным.