А ещё через неделю она проснулась утром от странного ощущения. Будто кто-то лёгким толчком коснулся её. Сначала она оглядела комнату в поисках источника, а потом поняла — и слёзы хлынули сами.
Это был он. Её Мирон.
Она прижала ладошку к животику и зашептала:
— Здравствуй, моя радость… Мамочка любит тебя. Ты проснулся? Тогда и мама встанет, пойдём завтракать. Что моя крошка будет кушать?
Теперь они были не двое с тишиной — а двое с голосами. Катя и её сын.
Мирон, который уже тогда, наверное, готовился стать футболистом.
Глава 19
Животик был ещё небольшим, но уже заметным, особенно на фоне Катиной худобы. Она чувствовала себя хорошо. Иногда, подходя к зеркалу, задерживала взгляд на своём отражении и могла поклясться: каждый день живот рос, менялся. И всякий раз в её глазах стояли слёзы — не от боли, а от счастья.
Её сынишка. Её опора. Её мир. Она всё сделает для него. Ведь теперь он — самый главный человек и единственный мужчина в её жизни.
Мысли о Косте становились всё реже. Всё меньше ей казалось, что она его любит. Было много времени для анализа, и Катя поминутно перебирала в голове их отношения за пять месяцев. Особенно тот субботний вечер… и всё, что было потом. А собственно, ничего.
Новогодние фотографии в его инстаграме резанули, как ножом: он с какой-то очаровательной красоткой в кругу семьи. Улыбки, шампанское, огоньки гирлянды. А уже на Рождество — демонстративная помолвка. На фото их руки, а на её пальце — кольцо. Подпись: «Единственная и любимая согласилась стать моей женой».
Сразу было больно. Больнее, чем она могла ожидать.
Катя зашла на страницу новоиспечённой невесты. Сплошные фотографии из Европы: Париж, Барселона, Флоренция. Летом — Италия, Испания. Новая машина. Дорогие платья. Девушка явно не с рынка. Всё блестело, всё красиво, всё идеально.
И вдруг Катя осознала: может, никакой свадьбы с ней Костя и не планировал? Всё было иллюзией. За четыре месяца он уже познакомил свою девушку с родителями, вошёл в их дом, сделал предложение. Когда только успел? Но если у мужчины серьёзные намерения, зачем медлить?
Она закрыла страницу и прижала ладонь к животу.
— Главное, что у меня есть ты, — прошептала.
И впервые почувствовала благодарность. Не к нему — а к судьбе. За то, что забрала ложное чувство и подарила настоящее: любовь к сыну.
Алису выписали через четыре недели. Это был тяжёлый путь для обеих, но именно он сделал их ближе. Они стали не просто подругами — сёстрами по духу, по испытаниям, по молчанию, в котором всегда находились нужные слова.
Вечерами они встречались на кухне: тёплый чай, аромат мёда, разговоры о будущем. Потом перебирались на диван, укрывали животики общим пледом — два маленьких чуда, которым уютно вместе. Обязательно включали комедию: смех и лёгкость были для них лучшим лекарством. Под тихие комментарии и шутки досиживали до девяти, после чего расходились по комнатам и ложились спать.
Через пару дней утром Алиса вдруг заговорила о том, что, казалось, тяготило её:
— Катюша… родители хотят, чтобы я вернулась в Полоцк после рождения Златки.
Она опустила глаза, будто боялась обидеть.
Катя ответила не сразу. В её голосе прозвучала лёгкая грусть, но глаза всё равно светились:
— Всё правильно. Там они смогут помогать тебе со Златкой. А у меня… у меня есть тётя Наташа и Михал Михалыч. Ты знаешь, как она обрадовалась, когда узнала? Я сама расплакалась. Она считает, что тогда, послушав маму, совершила самую страшную ошибку в своей жизни. А теперь мой малыш для неё такая радость, что кажется — она ждёт его не меньше меня. До родов я останусь в Минске, мало ли что. Тут и врачи рядом. А потом — домой, в деревню. Там сыну будет лучше: свежий воздух, сад, огород…
Алиса явно вздохнула с облегчением. Всё-таки ей было важно знать, что Катя не останется одна.
— Катюша, — сказала она тихо, — я хочу, чтобы ты крестила Златку.
Катя улыбнулась и крепко обняла её:
— С огромным удовольствием.
Они сидели так, прижавшись друг к другу, и молчали. Но думали об одном и том же: они — родные. И останутся близкими всегда.
В марте Катю вновь положили на сохранение. Но теперь врачи следили не столько за ребёнком — мальчишка был крепким, живым, живот ходил ходуном, будто там и вправду рос будущий футболист, — сколько за самой Катей. С каждой неделей она угасала: синяки под глазами, серое лицо, изнеможение. Ей поставили анемию. Весь резерв сил забирал сын, и кроме живота и груди она похудела так, что сама себе казалась тенью.