Она смиренно лежала в больнице, разговаривала с малышом, смеялась сквозь усталость, когда тот «отвечал» толчком. Иногда нежным, иногда резким — словно требовал: «Мама, не сдавайся».
Тётя Наташа приезжала каждые выходные — с гостинцами, фруктами, горячим супом в термосе. Обязательно говорила с врачом, кивала, делала вид, что спокойна. А потом, уже в коридоре, смахивала слёзы и уезжала.
Схватки начались резко в середине мая, хотя акушерка предупреждала: «Скоро». Боль накатила волной — и вырвала дыхание. Сначала схватки были редкими, терпимыми, потом всё сильнее, чаще. Часы тянулись бесконечно.
Сутки борьбы. Боли. Молчания. Крика. Падений и коротких всплесков сил. Иногда Катя ловила себя на том, что просто хочет спать, исчезнуть хоть на минуту. Несколько раз умоляла акушерку о кесаревом: казалось, больше не осталось ни капли сил. Но та лишь спокойно держала её за руку:
— Всё идёт правильно. Ты справишься.
И вот, на рассвете, всё достигло предела. Казалось, мир сузился до одной точки — схватка, толчок, дыхание, крик.
А потом — другой крик. Пронзительный. Живой.
Мирон.
Катя словно вынырнула из темноты. Всё, что было до этого — боль, слабость, страх — растворилось, словно не существовало. Когда ей положили сына на грудь, она ощутила: мир сжался между её сердцем и этим крошечным, тёплым существом.
Слёзы сами текли по щекам.
— Здравствуй, мой родной… — прошептала она.
И боль, что раньше жгла грудь, теперь растворилась. Её место заняло что-то новое. Сильнее любой боли. Сильнее её самой.
Глава 20
А как же Марк? Он ещё не знал, что именно в тот день мир для него изменился. Но где-то глубоко внутри появилась странная, необъяснимая тишина — словно отклик на первый крик его сына.
Последние месяцы после болезни многое изменили в жизни Марка.
Он выстроил дела так, чтобы компания работала почти без его участия. Чёткие схемы, доверенные люди, делегированные полномочия. Там, где раньше он рвался контролировать всё лично, теперь достаточно было пары звонков в день.
И эта свобода неожиданно открыла другое измерение жизни.
Алтай, Байкал, горные походы. Марк будто заново учился дышать.
Он встречал людей, которых в прежней жизни никогда бы не заметил: простых проводников, пастухов, монахов, случайных попутчиков. В каждом — что-то удивительное, настоящее. Люди, лишённые блеска и масок, но зато с ясными глазами и какой-то внутренней правдой.
Он всё чаще ловил себя на том, что слушает. Не говорит — слушает. А ещё — задаёт вопросы, на которые раньше даже не подумал бы искать ответы.
Мировоззрение менялось медленно, как река весной: лёд держался, но трещины уже покрывали его сетью.
Он понимал — прежняя жизнь, с бесконечной гонкой за деньгами и признанием, больше не имеет над ним власти.
В горах всё было иначе.
Воздух — прохладный, пахнущий сыростью и тающей землёй. Ручьи звенели со всех сторон, сходя вниз серебряными нитями. Где-то выше ещё лежал снег, но здесь, внизу, уже пробивались первые травинки, и камни дышали теплом.
Марк шёл по узкой тропе, оставляя за собой цепочку мокрых следов. В груди колотилось сердце, но он упорно поднимался всё выше. Казалось, что если дойти до самой вершины, то там, наконец, станет легче.
И вдруг — остановился. Всё замерло. Даже птицы притихли.
Внутри — странное чувство: будто мир изменился за секунду. Он не знал почему, но на него накатила теплая тяжесть, похожая на внезапную радость.
Марк закрыл глаза. И в полной тишине будто услышал тихий зов. Не голос, а еле ощутимый отклик где-то в груди.
Он не понял, что это. Только впервые за долгое время внутри стало спокойно. Очень спокойно.
А в этот самый миг, далеко отсюда, в маленькой больничной палате в Минске громко кричал новорождённый мальчик. Его сын.
Друзья,