Иногда он сам толкал коляску во время прогулки — маленькие руки вцепились в стойку, шаги неровные, но гордость такая, будто он везёт целый грузовик. Катя только улыбалась и держала рядом, чтобы не завалился.
Именно во время одной из таких прогулок они и познакомились с Мишей — сыном Михала Михалыча. Миша оказался высоким, крепким парнем с открытой улыбкой и такими же добрыми глазами, как у отца. Глаза — пожалуй, единственное, что досталось ему от Михала Михалыча, всё остальное в нём было своё: лёгкость в движениях, несмотря на полноту, прямота в словах, какая-то теплая надёжность, которая сразу чувствовалась.
Мирон залип на его машину. Машины — это была его страсть. Он буквально не мог оторвать взгляда, пока Миша о чём-то разговаривал с Катей. А потом случилось то, что окончательно покорило сердце мальчишки: Миша посадил его к себе на колени и дал подержать руль, пока они ехали от магазина до дома.
Радости не было предела. Мирон вертел руль, визжал от восторга, а глаза у него сияли так, будто он действительно управлял целым миром. Катя в тот момент смотрела и думала, что детям так мало надо для счастья.
С того дня Миша стал для Мирона не просто знакомым взрослым, а лучшим другом. Не считая, конечно, крёстного.
Миша всё чаще стал попадаться на глаза. Сначала — как будто случайно: стоял у магазина, когда Катя с Мироном заезжали за хлебом и маслом. Коляска привычно отправлялась в багажник, а Мирон — в восторге устраивался у него на коленях и «рулил», изображая главного шофёра. Катя видела: ребёнок сиял от счастья. И трудно было отказать этому восторгу.
Потом Миша начал заглядывать «на чай». С пустыми руками никогда не приходил: то машинка для Мирона, то книжка с яркими картинками, то какая-нибудь ерунда вроде конфет — только бы видеть улыбку ребёнка. Катю это всё больше смущало.
Разговор о Мише завела тётя Наташа. Она сказала прямо:
— Катя, он влюбился в тебя.
Катя молчала, потому что внутри всё оборвалось. Она расстроилась — иначе это не назовёшь. Более чем друга, Мишу она не видела и видеть не хотела. Во-первых, никаких чувств как к мужчине у неё не было. Во-вторых, ей и вовсе казалось, что к мужчинам она больше ничего не способна чувствовать. В-третьих, Миша был сыном Михала Михалыча, крёстного Мирона, человека, к которому Катя относилась с огромным уважением. И в-четвёртых… она просто не хотела. Не хотела давать надежду, не хотела играть чужими чувствами.
Она стала избегать встреч. Походы в магазин в обед сократились до редких и только по необходимости. Но и это не помогло. Миша будто бы понял её манёвр и, наоборот, начал появляться чаще. Всегда — с предлогом. Всегда — с подарком для Мирона.
Катя замечала его взгляд. Слишком прямой, слишком голодный. Он смотрел так, словно хотел выучить каждую черту её лица наизусть. От этого становилось не по себе. Хоть на улице и стояло тёплая весна, Катя начала одеваться всё скромнее: гольфы, скрывающие грудь, длинные юбки, широкие штаны вместо лёгких шорт. Но это не сбивало его интереса.
На два годика Мирон заболел, и приезд Алисы пришлось отменить. Катя расстроилась, но устраивать праздник было нельзя. Зато ровно через две недели они всё же поправились и выбрались в Полоцк на именины Златки.
С одной стороны, Катя радовалась — был повод отвлечься, сменить обстановку. Но поездка оставила и осадок, тревожное ощущение, которое поселилось в душе и уже не отпускало.
Мирон всё ещё не говорил. Только одно слово — «мама». Он был невероятно сообразительным мальчиком, не по возрасту рассудительным. Миша часто покупал ему игрушки «на вырост» — пазлы для пятилеток, сложные конструкторы, книжки с заданиями. И Мирон справлялся. Его логика и внимание к деталям поражали. В такие моменты Катя благодарила Бога за то, что в сыне явно проявились гены отца. Ведь сама она в детстве была самой обычной девочкой, без особых талантов.
И всё же тревога точила изнутри. Златка, хоть и младше на две недели и по характеру более лёгкая и девчачья, болтала без умолку, строчила предложения одно за другим. На её фоне молчаливый Мирон выглядел будто бы отстающим.