Фармацевтика, которой занимался отец, никогда не интересовала его. Но мысль о том, что можно построить что-то своё, без оглядки на семейный бизнес, манила.
Он решил взглянуть на девушку, которую ему предлагали в жёны.
Лера. На три года моложе. Красивая, ухоженная, с улыбкой, в которой было больше светского лоска, чем тепла. За её манерами угадывалось воспитание избалованной дочери из высоких кругов. Пустая. Абсолютно не в его вкусе.
Марк сразу понял: она не испытывает к нему никаких чувств. Да и не скрывает этого. Её интересовал его статус — точнее, даже не его, а фамилия и деньги отца. Их обоих «обработали»: ей нужен был кошелёк, ему — независимость в бизнесе.
Он согласился.
С самого начала они пытались играть в нормальную семью. Не слишком усердно, но достаточно, чтобы общество кивало одобрительно. Пышная свадьба, фотографии в журналах, светские приёмы. Они улыбались на камеру и держались за руки, но едва двери дома закрывались — расходились каждый в свою сторону.
Марк полностью ушёл в работу. Начал со строительной компании, в которую вложил отцовские деньги. Через три года она уверенно стояла на ногах. Тогда он переключил внимание на автомобильный бизнес, и там удача будто сама плыла в руки. Он строил империю.
Но удача касалась только бизнеса. Дома его ждала холодная тишина и жена, которая очень скоро перестала даже делать вид, что пытается быть супругой. У Леры была своя жизнь, у Марка — своя. Они не пересекались. Только на публике. В этом спектакле Лера блистала: она умела выглядеть счастливой женой, которой восхищались.
За семь лет эта игра наскучила обоим. Когда Марк три года назад предложил развод, Лера даже не удивилась. Казалось, она ждала этого не меньше, чем он. Разошлись они спокойно, почти равнодушно. Без криков, без дележа. Только облегчение — как после долгой болезни.
После развода Марк словно впервые вдохнул полной грудью. Всё, что раньше казалось важным — контракты, сделки, дорогие автомобили, закрытые клубы — поблекло. Он понял, что долгие годы жил не своей жизнью. Делал «как правильно», «как принято», «как ждут». Женился, чтобы угодить отцу. Строил бизнес, чтобы доказать, что может сам. Даже отдыхал — по шаблону, который диктовало общество.
И только когда он остался один, без семьи, без роли мужа, без необходимости играть — пришло ощущение свободы. Сначала оно было пугающим, почти обжигающим. Но потом Марк ощутил: именно так и выглядит настоящая жизнь. Та, которую он выбирает сам.
Он начал приезжать на Алтай, на Байкал. В эти места, где звенит тишина и время теряет значение. Там, среди гор и воды, он постепенно собирал себя заново. Учился быть честным с собой. Слышать собственные желания, а не чужие ожидания. И в этой честности обнаружил простую правду: он хочет семью. Настоящую. Живую. И он готов к ней.
Сейчас, в конце сентября, Байкал встретил его привычным холодным дыханием. Марк сидел на камне у самой кромки воды, закутавшись в шерстяной плед. Ветер пах осенью, трава ложилась под тяжёлую руку дождя. Солнце садилось за хребты, окрашивая небо в оранжево-серебристые тона.
Он смотрел на озеро и думал о себе прошедшем — том, кто жил чужими правилами. И понимал: эта глава в его жизни завершена.
Волны мягко били в берег, будто подтверждая это. Байкал был свидетелем его перемен. И именно здесь, на берегу, Марк чувствовал, что впереди его ждёт нечто настоящее.
Глава 24
Через неделю после поездки в Минск Алиса привезла Златку на пару дней в деревню — у неё намечалась срочная командировка. Катя была только рада. Она словно заранее знала: эти дни будут для Мирона особенными.
Сын с самого утра держался рядом со Златкой, будто боялся упустить хоть миг её присутствия. Катя смотрела на них и думала, что, может быть, именно эта болтушка наконец-то разговорит её мальчика. Но чем дольше наблюдала, тем яснее понимала: у детей есть какой-то свой язык, непохожий на взрослый.
Злата понимала Мирона без слов. То ли по жестам, то ли по взгляду, то ли по какому-то тайному коду, известному только им. Они могли часами играть вдвоём, словно в их маленьком мире не существовало ничего лишнего. Иногда, правда, случались слёзы — тоже на двоих. Златка умела капризничать, хитрить, требовать — настоящая маленькая женщина. А Мирон, упрямо считывая её манипуляции, будто пытался удержать собственную территорию. В такие минуты между ними вспыхивала детская буря: слёзы, обиды, всхлипы. Но они длились недолго. Через минуту-другую снова смех, снова игра, снова их особенное единство.