Да и тётя Наташа всё чаще подталкивала её: мол, подумай хорошенько, Миша — надёжный человек. Работники его уважали, соседи отзывались о нём только хорошо. Он боготворил Катю, и это чувствовалось в каждом его движении. С Мироном ладил прекрасно — иногда казалось, мальчику очень нравились его мужские игры и внимание.
И всё же было одно «но». Большое, непреодолимое. Она не любила его. Катя знала: можно уважать, благодарить, даже восхищаться. Но если сердце молчит, оно молчит. И никакими букетами его не заставить заговорить.
Глава 25
В конце сентября они с Мироном поехали в Минск — пройти обследование у специалистов и заодно оформить документы в университете. Сердце колотилось, голова была полна мыслей. В маршрутке Мирон прижимался к ней, глядел в окно на золотые аллеи и низкое солнце, заливавшее поля янтарным светом. А Катя думала, что едет не просто «по делам». Там, в Минске, должно было решиться что-то главное. Может быть, даже — их судьба.
Она боялась услышать страшный диагноз. Боялась, что её сына «приговорят» каким-нибудь сухим словом, за которым прячется бездна. Боялась, что не справится. Что это навсегда.
В регистратуре их встретила приветливая девушка, протянула анкету. Катя села за стол, но пальцы дрожали так, что ручка едва слушалась. Каждое слово в бланке казалось ей испытанием: «Возраст родителей», «место прописки», «предполагаемый диагноз». Она перечитывала строки по нескольку раз, словно между ними прятался ответ, которого она боялась. Мирон, казалось, не замечал тревоги. Сидел на стуле, тихо катая в руках маленькую машинку — ту самую, что Миша подарил ему пару дней назад.
Когда их пригласили в кабинет, Катя почти не чувствовала ног. Врач оказалась молодая, с мягким взглядом. Она долго расспрашивала: как Мирон ведёт себя дома, что любит, чего боится. А потом переключила внимание на мальчика — дала кубики, попросила выстроить башню. Мирон сосредоточенно брал их по одному, аккуратно ставил. Башня росла. Потом рухнула, и он нахмурился, посмотрел на врача — и спокойно стал собирать заново.
— Он очень внимательный, — сказала врач, наблюдая. — Видите, как быстро анализирует? Исправляет ошибку. У него интеллект выше среднего. Всё понимает, просто не говорит.
Катя слушала, не моргая, слегка покачиваясь на стуле, будто боясь упустить хоть одно слово.
— Но… почему молчит? — спросила она, и голос сорвался.
Доктор улыбнулась и чуть коснулась её руки:
— Потому что ему пока не нужно. Есть такие дети — наблюдатели. Они всё впитывают, как губка, а потом вдруг — начинают говорить сразу предложениями. Главное — не превращайте это в страх. Не живите этой идеей. Он заговорит, поверьте.
Катя кивнула. Внутри всё равно дрожало, но впервые за последний месяц в ней зажглась надежда.
Вечером, когда они вернулись в квартиру, Катя долго сидела на кухне, обнимая чашку чая и разговаривала с Алисой. Она боялась даже радоваться — вдруг это обман? Но решила: выслушает всех трёх специалистов. Пусть всё будет честно и точно.
На следующий день они пошли в другой центр. Там их встретил мужчина лет сорока — суровый логопед, с короткой стрижкой и внимательным взглядом.
— Так, молодой человек, — сказал он и положил на стол коробку с кубиками. — Принеси мне красный.
Мирон посмотрел, выбрал нужный и протянул.
— Теперь положи в коробку.
Сделал.
— Постучи по столу.
Постучал.
Катя сидела в стороне, затаив дыхание. Мирон делал всё спокойно, с какой-то взрослой сосредоточенностью.
Логопед кивнул.
— Понимание речи отличное. Интеллект сохранён, реакция быстрая. Это не аутизм и не задержка развития. Просто речевая задержка. Ему нужно больше общения. Особенно — с другими детьми.
Катя тихо сказала:
— Мы живём в деревне. И в садик пока не ходим. А из общения только я и тётя моя, да ещё куры, кошка и коза.
— Вот, — мягко ответил врач. — Ему не хватает мужского присутствия, игры, простого общения. А ещё — среды, где мама не будет рядом каждую секунду. Попробуйте садик. Это будет сильный стимул к речи.