Катя слушала и чувствовала, как где-то глубоко в груди тает тяжёлый ком. Её мальчик — просто особенный. Не больной, не обречённый. Просто свой, со своим темпом.
На третий день была консультация у нейропсихолога. Кабинет — уютный, с ковром, игрушками, мягкими подушками. Женщина лет пятидесяти с добрым лицом внимательно наблюдала за Мироном. Он играл, строил, улыбался.
Минут через пятнадцать она повернулась к Кате:
— У вас очень умный сын. Светлый ребёнок. Заговорит — не сомневайтесь. Но мне кажется, вам, мамочка, нужно чуть отпустить контроль. Вы напряжены, и он чувствует это. Надо быть спокойнее.
Она посмотрела на её руки — без кольца — и добавила:
— Дайте ему немного общения с мужчинами. Не обязательно отец. Просто мужчина — пример, уверенность, движение.
Катя молча кивнула. Из глаз потекли слёзы. После этой консультации она вышла с ощущением, будто у неё вырастают крылья. Она впервые за последние месяцы дышала полной грудью. Она чувствовала, что выбралась из плена страха. Она больше не искала в сыне признаки «не такого». Теперь она видела — он просто её мальчик. Её смысл, её радость.
Они зашли в университет — подать документы. Мирон шёл рядом, серьёзный, будто понимал важность момента. Секретарь в деканате улыбнулась, угостила его конфеткой. Мирон взглянул на маму, получил кивок и взял. Катя улыбнулась: «Мой воспитанный парень».
А затем они купили тортик и поехали домой, в деревню. Казалось, жизнь снова наладилась.
Прошла неделя. Миша стал появляться чаще. То привезёт Мирону очередной дорогущий конструктор, то заглянет вечером «помочь». Катя всё больше уставала от его внимания. Её напрягало, что он словно осел у них в доме, будто примерял на себя роль хозяина.
Однажды вечером тётя Наташа села с ней на кухне, налила чай и тихо сказала:
— Катюш, ты на меня не обижайся, но я скажу прямо. Миша с ума по тебе сходит. Ты его либо отпусти, либо решись. Он же живёт надеждой. А ты ведь его не любишь, правда?
Катя опустила голову.
— Нет, тётя Наташ, не люблю. Он хороший. Очень. Но… не люблю.
— Вот и скажи ему. Не мучай ни себя, ни его. А то получится, что из жалости живёшь рядом, а душа всё равно одна.
Катя молчала. Слова тёти резали, но в них была правда. Она понимала: сердце не прикажешь. И как бы Миша ни старался — её внутренний голос оставался тихим, но твёрдым: «Нет. Не моё».
В один из вечеров после разговора с тётей Наташей Миша приехал поздно. Он достал из кармана маленькую машинку и, немного смущённо улыбнувшись, сказал:
— Хотел подарить Мирону.
— Он уже спит, Миша, — ответила Катя спокойно. — Лучше приезжай завтра, днём. Во-первых, поздние визиты будоражат психику сына, а во-вторых… могут быть неверно истолкованы соседями.
Миша на секунду замер, потом тихо произнёс:
— Кать… ну что значит “неверно истолкованы”? Они уже всё поняли правильно. Всё и так ясно.
Он шагнул ближе.
— Я люблю тебя. С тех пор, как впервые увидел у магазина. Хочу, чтобы ты стала моей женой. Хочу быть отцом… отцом твоего сына. Я знаю, я смогу быть для него хорошим примером.
Он протянул руки, пытаясь обнять её. Катя резко отстранилась.
— Не надо, Миша, — почти крикнула она.
Он будто не услышал. Продолжал тянуться к ней, шепча сбивчиво:
— Катюша… ну пожалуйста… не отталкивай. Я сделаю всё для тебя. Ты смысл моей жизни. Я знаю, я не красив, но я люблю тебя! Люблю так, как никого не любил!
Катя стояла, вжавшись в стену. Сердце стучало где-то в горле. Она видела перед собой не настойчивого ухажёра, а человека, которому она сейчас может причинить боль. Боль, которой он, казалось, не заслуживает.
— Миша, — тихо сказала она, — ты замечательный человек. Но я не могу. Не чувствую… того, что должна чувствовать. Прости.
Он опустил глаза. В этом взгляде было столько растерянности, столько беззащитности, что у Кати физически кольнуло в груди. Он кивнул, будто соглашаясь с приговором, и тихо произнёс:
— Я понял. Прости, что не удержался.