С тех пор Катя больше не задавала вопросов про их отношения. Она больше ни разу не застала их случайно, как тогда. Но то, как он светился, когда привозил тётю домой после её «дел в городе» — всё говорило само за себя.
Соседки, конечно, всё видели. Эти их регулярные поездки втроём вызывали ехидные замечания то в магазине, то в церкви. Особенно от тех, кто громче всех крестится.
Летом приехал отец. На целый месяц. Один. Без жены. Катя не поняла почему. Ведь братьям уже 2 и 3 года.
— Катюша… как же ты на маму похожа. Такая же красавица выросла. Тоже не одно сердце разобьёшь, — говорил он. А потом смотрел так печально, что Катя просто обнимала его, не находя слов.
Когда в сентябре Катя пошла в одиннадцатый класс, однажды вечером, уже прохладным, шуршащим опавшими листьями, тётя Наташа вернулась с работы. Вымылась, переоделась в халат, вышла в гостиную с бокалом домашнего вина. Необычно. Слишком. Не праздник, не выходной. Значит — что-то случилось.
— Тётя Наташа, что-то произошло? — тревожно спросила Катя.
— Да… Нет… Не совсем… Катюша, присядь, пожалуйста… Нам нужно поговорить.
Катя напряглась. Сердце сжалось. Что-то с папой?
— Катюша… Сегодня мне звонила твоя мама...
У Кати подкосились ноги. Мир дернулся и застыл.
— Кто? — спросила она хрипло. Словно в горле застрял комок.
— Мама, Катюша. Она хочет встретиться с тобой.
Катя вскочила.
— Зачем? Зачем ей встречаться?! Она бросила меня! Ей шесть лет было наплевать!
Она почти кричала. В ней вспыхнул гнев — резкий, неконтролируемый, дикий.
Тётя Наташа молчала. Давала выгореть этой боли.
— Родная моя… Я не знаю, зачем. Но хочу, чтобы ты не торопилась с ответом, — сказала она мягко, ставя бокал и обнимая девочку. У Кати хлынули слёзы. Она прижалась. И стояла, не в силах выговорить ни слова.
— Жизнь — сложная штука, Катенька. Слёзы — это лекарство. Плачь. Всегда плачь, когда хочется. Это правильно. Это важно. Слёзы смывают то, что мешает дышать.
Ужин в тот вечер не состоялся. Катя ушла в свою комнату, в кокон воспоминаний, в ком боли. О маме, о том, как они были счастливы. О том, как лежала в больнице и мама не пришла. Как бабушка её гнобила. И как тётя Наташа — единственная — встала за неё.
Утром, на завтрак, Катя вышла тихо.
— Я согласна. Встретиться. Но не хочу здесь. Пусть не приезжает домой.
— Молодец. Это зрелое решение. Она просила встретиться в Минске. Кажется, не хочет, чтобы её муж знал. Мы съездим в субботу.
Середина сентября. В Минске уже пахло осенью — терпко, с дымком, с пряным запахом влажной листвы. Асфальт был ещё тёплым от вчерашнего солнца, но воздух становился прохладным, прозрачным. Катя вышла из машины, сердце стучало в горле. Через дорогу — кафе Simple на улице Революционной. Одно из тех, куда ходят «свои»: миниатюрные десерты, дизайнерские букеты на столиках, стеклянная терраса.
На террасе за столиком сидела женщина. Она встала. Мама.
Та же осанка, та же улыбка, только более отточенная. Густые волосы — теперь в модной каскадной стрижке. Шикарное бежевое пальто. Дорогая сумка. Идеальный маникюр. Макияж — лёгкий, как из рекламы. Вокруг оборачивались мужчины. Женщины смотрели с завистью.
Катя замерла. Внутри — пусто. Ни любви. Ни злости. Только лёд.
— Катюша… — голос дрогнул. — Ты так выросла…
Катя молчала. В груди словно кто-то сжал тяжёлый камень. Сердце билось медленно, но громко, как молот.
— Прости… — почти шепотом добавила мама. — Я всё это время думала о тебе. Я… я не знала, как подступиться. Как начать. Всё время казалось, что… если я позвоню — ты не захочешь со мной говорить. Или скажешь что-то страшное. А я… я не могла это выдержать.
Мама опустила глаза, потом снова подняла на неё взгляд.
— Я всё время думала: вот пройдёт ещё чуть-чуть — и я соберусь. Я обязательно напишу. Или приеду. Но каждый раз что-то останавливало. Боялась. А потом время шло, и становилось только страшнее. Казалось, что теперь — уже совсем поздно...