Она взяла из моих потных рук свой мятый носовой платок.
— Нет, — сказала она раньше, чем я успела открыть рот. — Я не позволю тебе стирать его. Спасибо.
Она засунула его снова за рукав.
— О, я забыла тебе сказать, что Маделейн и Стефании передают тебе свои соболезнования.
— Они здесь? — спросила я в ужасе.
Голосом, хорошо поставленным в подготовительной школе Истерн Истеблишмент и немного смягченным медлительностью речи Бедфорд-Стювизанта, где она провела свои первые четырнадцать лет, она сказала:
— Нет. Маделейн сказала, что ей надо домой. Уверена, она поторопится увидеться со своей музой, чтобы продолжить, «создавать» литературу. Разве ее может что-нибудь остановить?
— А Стефани?
Она вздохнула:
— Кстати. Не смогла бы ты расписать деревянную тарелку для Стефани?
Стефани оставила карьеру, чтобы вести жизнь образцовой провинциальной дамы.
— Рози, что я могу сделать для тебя, — спросила снова Касс. — Я сделаю все, что в моих силах.
— Не могла бы ты уладить мои дела в школе на следующую… — чудовищность случившегося в моей кухне только тут стала доходить до моего сознания.
— Тебе необходимы две или три недели, — вынесла свое решение Касс. — До конца семестра. А лучше до конца года.
Когда это ваш близкий друг да еще и заведующая вашей кафедрой — это трогает. В течение всех десяти лет, что мы работали вместе, я никогда не обращалась к Касс ни с какими просьбами.
— Возьми столько времени, сколько тебе необходимо. Если возникнуть какие-либо затруднения, я справлюсь.
Рука Касс была большой, теплой, удобной. Тут я обнаружила, что все еще сжимаю ее. Я разжала пальцы.
— Касс.
— Что?
— У меня могут быть проблемы.
Она продемонстрировала свою способность поднимать вверх одну бровь.
— Какие?
— С полицейским сержантом, занимающимся этим делом. Мне кажется, он мне не верит.
Касс вытянула шею и подняла свой двойной подбородок, прислушиваясь, будто жизненно важная информация передавалась на частотах недоступных человеческому уху. Выслушав все, она посмотрела мне прямо в глаза.
—Рози, я напомню тебе. Это жизнь, а не детективный роман.
— Знаю, но мне кажется, дела идут не совсем хорошо.
— Почему ты думаешь, что у тебя могут быть с ним проблемы?
— Он считает весьма знаменательным фактом, что Ричи пришел именно сюда, чтобы оказаться убитым.
— Не совсем глупое умозаключение.
— Нельзя ли поменьше иронической беспристрастности? И чуть больше сочувствия?
— To, что он говорит, на самом деле заслуживает внимания. Но это не значит, что он затащит тебя в камеру и начнет бить резиновой дубинкой. Почему Ричи был здесь?
— Откуда я знаю?
— Ты не приглашала, его? Не говорила: «Заходи, когда будешь по соседству»?
— Нет. Он знал, что ему не нужно приглашения. Но как он очутился здесь среди ночи?
Касс что-то жевала. Она была рождена, чтобы жевать. Чем быстрее двигались ее челюсти, тем лучше работала голова. Она считала это одним из своих пороков, но редко выходила из дома без жевательной резинки Чарльстон в сумочке.
— Не хочешь соленых орешков ила сухарик? — спросила я.
— Нет-нет, спасибо. Скажи, почему Ричи решил пробраться в твой дом тайком?
— Может, он хотел повидаться со мной?
— Среди ночи?
Слова горохом посыпались из меня:
— Послушай, если бы Ричи вдруг решил вернуться ко мне, он не стал бы украдкой подниматься по лестнице и незаметно залезать ко мне в постель. Он всегда был… волнующим, возбуждавшим… Я имею в виду, среди всех в Шорхэвене. Ты же знаешь, как он отличался от остальных мужчин. Девяносто процентов их — евнухи. Серые. Несексуальные.
— В таком случае, Теодор — бежевый.
Муж Касс был издателем консервативного журнала «Стандартс». Он был совсем не бесполым, хотя не подтверждал миф о сексуальном превосходстве черных мужчин.
— Ричи был не таким. Он…
Касс говорила мягко:
— На прошлой неделе, когда мы ужинали в этом новом японском ресторане, ты сказала, что, наконец, поняла, что Ричи больше не любит тебя, что он любит Джессику и собирается на ней жениться.
— Возможно, я ошибалась тогда, на прошлой неделе. Может, она уже надоела ему?
— Отчего?
— Ну, только не смейся.