В небе кружился коршун, держа в когтях цыпленка. В солнечных лучах коршун казался оранжевым и напоминал злую жар-птицу.
Особым чутьем угадывая путь коршуна, Мурдал поднял двустволку, прицелился, и, едва оранжевое крыло хищника оказалось на мушке левого ствола, нажал курок.
Ахнул выстрел, серая скала ответила эхом.
— Попал, попал! — услышал Мурдал мальчишечий голос.
С невысокой груши спрыгнул дочерна загорелый мальчишка в чудовищно грязных лохмотьях, свисавших с его плеч, рук и ног. Пожалуй, со времен гражданской войны не приходилось старику видеть такой наряд.
Гончая бросилась к подстреленному коршуну.
Теперь Мурдал принялся внимательно рассматривать мальчишку. Тому, как видно, не понравилось, что его разглядывают, и он зашагал прочь.
— Постой, не уходи! — сказал Мурдал.
Он произнес эти слова приветливо, даже с нежностью.
Мальчишка, который собрался было удрать, остановился.
— Ты что тут делаешь?
Мальчик не ответил.
Мурдалу стало жалко этого оборвыша. Захотелось помочь ему, обласкать. Но у Мурдала не было своих детей, и он не знал, как с ними обращаться. Он задумался и позабыл про гончую, которая, заглядывая ему в глаза в ожидании заслуженной награды и виляя пушистым хвостом, добросовестно положила к ногам хозяина убитого коршуна и полуживого цыпленка.
А мальчишка думал о своем.
Когда он дремал на груше, приснился ему сон.
…Вот он вместе с друзьями собирает цветы на залитом солнцем склоне горы. Весело на душе. Но, случайно обернувшись, видит: крадется за ним какой-то старик, беззубый, со злыми глазами. Он бросается от старика в сторону, но тот догоняет его, хватает и швыряет в черную бездонную пропасть, и он летит вниз, хватаясь окровавленными руками за кусты и острые камни. Откуда-то доносится крик девочки. Старик убегает. Страшный грохот оглашает ущелье…
Это выстрел Мурдала разбудил мальчишку. И он увидел старика-охотника.
Но это был другой старик, совсем не такой, как во сне. Тот был злой, а этот добрый. Тот нахлобучивал косматую папаху на глаза и даже на горбатый нос, словно стремясь спрятать и его. Этот стоял, высоко подняв голову, и улыбался.
— Ты чей? — спросил добрый старик.
«Чей, чей…» О, этот проклятый вопрос! Он заставил мальчика насторожиться.
Вот и вчера вечером какая-то женщина дала ему кусок вкусного печеного чурека и так же хорошо улыбалась ему, как этот добрый старик, но стоило ответить, чей он, — все изменилось. Женщина захлопнула калитку перед носом мальчика, и он, обиженный, медленно побрел прочь от ее дома.
Как же ответить старику? Скажешь ему, как той женщине, «ничей», так тоже небось зашагает своей дорогою.
Мальчик понял уже, что люди сторонились его, боясь приютить беспризорного: бывали случаи, когда приемыши оставляли своих сердобольных покровителей в дураках, помогая взрослым грабителям очистить их дом. И как же мог мальчик убедить кого-нибудь в том, что он не такой, совсем не такой? Потеряв отца, он, одиннадцатилетний человек, ушел от ближайших родственников, потому что ему показалось, что смотрят они на него как на нахлебника.
Ушел, чтобы появиться там, где его никто не знает и где дадут ему хлеб, только если он сам заработает.
Думая обо всем этом, мальчик молчал.
Так вот и стояли друг перед другом мальчик и старик, глядя друг на друга — в смятении чувств, в каком-то непонятном смущении.
— Что у тебя с ногой? — наконец нарушил молчание Мурдал, заметив, что мальчик стоит как-то неровно, чуть наклонившись в правую сторону.
Мальчик снова промолчал.
Тогда Мурдал подошел к нему, присел на корточки и, осторожно взяв обеими руками ногу мальчика, повернул ее ступнею к себе. Мальчик при этом невольно наклонился к его плечу и прильнул щекою к небритой щеке старика.
— Присядь-ка на пень, — сказал Мурдал. — У тебя там колючка. Мы ее сейчас… — И Мурдал достал из сумки острый охотничий нож.
Мальчик не сел на пень, а лег на траву и уткнулся в нее носом, а босую ногу свою протянул старику. Мурдал увидел, что колючка обломалась и сидела глубоко. Он с трудом подцепил ее острием ножа.
Старику понравилось, что, когда он срезал задубелую кожу и коснулся тонкого слоя, мальчик не только не заплакал, но даже не шелохнулся, а лишь ласкал подбежавшую к нему гончую.
— Ну-ка, встань теперь, — сказал Мурдал. — Попробуй пройтись по траве. Не больно?
— Нет, — ответил мальчик коротко и просто.
— Вот и хорошо. А ты чей, почему не сказал?
— Я?.. — голос мальчика дрогнул. — Ничей…